Во время трапезы Юджин сохранял удивительное присутствие духа и доброжелательность, никак не реагируя на мои подначки, хоть я и старалась изо всех сил. Весь вечер я пыталась вывести его из благодушного состояния сытой буржуазной уравновешенности, спровоцировать на резкость, конфликт. Подсознательно я понимала, что хочу до предела обострить ситуацию, дабы сравнить американца с Витяней. Интуиция и кое-какой женский опыт подсказывали мне, что Юджин и мой однокашник — совершенно разные люди. Как сказала бы наша нештатная критикесса Валерия Ильинична, типичные антиподы. Но я старалась убедить себя в обратном. Почему-то мне очень хотелось, чтобы на поверку сравнительный портрет двух профессиональных шпионов выглядел именно так. Я была уверена, что это психологическое открытие наверняка причинит мне острую боль, хотя, видит Бог, все внутри настолько огрубело, что мною можно было заколачивать гвозди. И тем не менее, как матерый мазохист, я шла навстречу боли, ехидничая, неудачно остря, прерывая собеседника на полуслове и плюя на элементарные нормы приличия — в конце концов, в течение трех часов я усердно поедала деликатесы французской кухни за его счет.
— Всю жизнь думала, что анчоусы — это самый тонкий продукт, созданный цивилизацией…
— А что вам не понравилось в них, Вэл? — Юджин отложил золоченую вилку и с любопытством уставился на меня. — По-моему, очень вкусно.
— Как выясняется, я питалась этим деликатесом с раннего детства.
— У вас была богатая семья?
— Очень богатая. Во всяком случае, банку килек она себе могла позволить.
— Банку чего?
— Килек.
— Что это такое?
— Юджин, у вас какие-то удивительные провалы в русском языке. Вы, к примеру, знаете, что такое интродукция и диффамация, а что такое кильки, утопленные в томате вместе с головами и жопами, не знаете.
Он захохотал так, что сидевшая за соседним столиком дама в пышном парике уронила от неожиданности нож.
— Так это рыбные консервы!
— Только, ради Бога, не притворяйтесь, что вы этого не знали.
— Клянусь статуей Свободы! — Юджин торжественно поднял указательный и средний палец правой руки и закрыл глаза.
— Ну что, праздник при свечах окончен? — с нескрываемым сожалением я оглядела очень уютный зал, где столиков, каждый из которых украшала горящая свеча под стеклянным колпаком, было ровно в два раза меньше, чем официантов, бесшумно и целеустремленно сновавших по залу, как муравьи.
— А десерт?
— Господи! — я отодвинула тарелку. — Ваши соотечественники всегда так много едят?
— Вэл, в Кремле оценили бы ваш антиамериканизм…
Юджин, видимо, чувствовал, что стервозность не является главной чертой моего характера. И это меня обезоруживало. Во всяком случае, к десерту мне уже хотелось верить, что в основе симпатии, которую буквально излучал этот молодой человек, лежало не только служебное рвение. Тем более что мне было по-настоящему приятно здесь, без зарешеченных окон, вдали от страшных воспоминаний и еще более пугающих мыслей о будущем. И это не могло не бросаться в глаза: по части сокрытия истинных чувств женщины всегда уступали мужчинам, хотя доморощенные философы почему-то утверждают обратное. Юджин с бесцеремонностью стопроцентного американца, прямодушного, грубоватого и абсолютно не закомплексованного, весь вечер пялил на меня глаза. И, как мне показалось, совершенно не скрывал, что изучает меня. Он как бы оставлял мне выбор: дескать, сама догадайся, чего в этой заинтересованности больше — естественного интереса мужчины к женщине или добросовестности профессионального шпиона. Увы, при всей внешней привлекательности и мужском шарме Юджина, который даже я, запрограммированная тогда против всего мира, не могла не ощущать, я все же склонялась к мысли, что мой собеседник оставался шпионом. Не с Лубянки, конечно, но все-таки шпионом.
— Какие-то проблемы? — Юджин пристально посмотрел на меня.
— Любимый вопрос американцев.
— Мы ненавидим проблемы, это вы точно заметили.
— Ага, так бы сразу и сказали, что на десерт у нас будет идеология.
— Это только у вас идеологию используют для компенсации хронической нехватки продовольствия. А у нас на десерт будет фруктовый торт под ежевичным сиропом, с цукатами и шоколадом. Вот, кстати, и он…
Официант уже остановил возле нас блестящую тележку и бережно, словно склеенный из черепков античный сосуд, поставил на стол потрясающей красоты бело-зелено-коричневый торт, утыканный разноцветными горящими свечами. Его размеры потрясали. В тот момент я была уверена, что этой искусно возведенной в несколько ярусов горой цукатов, взбитого крема и шоколадных излишеств можно было бы накормить всех ненасытных птенцов Юрия Владимировича Андропова, чтоб он подавился сливой.
На какой-то миг я даже онемела — настолько прекрасно, невинно и — учитывая всю незавидность моего положения полушпионки, полубеженки — иррационально выглядел этот сказочный торт.
Юджин, не сводивший с меня взгляда, был явно польщен.
— Зачем все это?
— На десерт.
— Но это невозможно съесть. Даже теоретически.
