Это было как осознать себя во сне, когда темнота перед глазами становится прозрачной и превращается в бесконечное пространство.
Со всех сторон меня окружал огромный, невидимый, но ощутимый каким-то еще способом зал со свидетелями. Стадион размером с космос. И, хоть машина Люсефёдора просто имитировала его, переживание и правда было поразительным. Сказать, что оно мне понравилось — ничего не сказать. Меня назначили центром Вселенной.
Видимо, я пошатнулся. В комнате опять засмеялись.
— Потанцуй минуту, — сказал Люсефёдор, — а потом начинай. Твоя тема… э-э-э… Девственность.
Я начал танцевать на месте, вглядываясь в темноту. Танцевал я так себе, и мои невидимые зрители наградили меня новыми смешками. Но я уже зацепил обратную связь и сообразил, почему мне дали такую тему.
Моя неумелость казалась этим искушенным людям такой же трогательной и прелестной, как не до конца совершенный бит. Наверно, я действительно чем-то напоминал девственника.
Что неудивительно — я им и был. Во всех смыслах.
— Девственность, — прошептал я, раскачиваясь на месте. — Девственность… это действенность! Действенность! Действенность это девственность!
И тут случилась моя первая вбойка.
Я слетел с мысли, но чувствовал, что у нее есть хвост. Минуту или две я просто танцевал, вслушиваясь в воображаемый стадион, а потом меня вштырило опять. Я увидел продолжение и сразу вбил его:
Открывшаяся мне мысль — как всегда бывает при четком врубе — походила на золотой колодец истины. Я знал, что золото нельзя будет взять с собой и посетившая меня ясность исчезнет точно так же, как исчезают после вбойки любые вайбы, но секунда была прекрасной. Это происходило со мной впервые, и я жил, я по-настоящему жил…
Вместе со мной жили мои слушатели. Вернее, слушатель. Пригрезившийся мне космический стадион был симуляцией: его заполняла бесконечная толпа Люсефёдоров, чудесным образом размноженных желтой машиной. Их пробило вместе со мной. И теперь на меня со всех сторон струилась их нежная благодарность.
Это было как любовь. Даже лучше — как свидание с богом. С тем богом, который живет в каждом человеке, но очень редко выглядывает из своей скорлупы. Я сумел его разбудить.
Это была вбойка.
Гильотина отключилась от моего импланта. Невидимые гости заскрипели сапогами, покидая комнату, потом громила-сердобол снял с моих глаз повязку, и Люсефёдор ладошкой сделал мне знак выйти. Он даже не поглядел на меня.
Но я не волновался.
Я знал, что прошел прослушку.
Я
Я все-таки был преторианским переговорщиком — и хорошо знал, чем успешная операция по промывке мозгов отличается от неудачи.
Через три дня после прослушивания Люсефёдор прислал за мной щегольскую телегу на пневморессорах.
