Движения души непредсказуемы. Об этом все чаще задумывается молодая учительница французского языка, попав на работу в школу для девочек из еврейской общины. Семейный и религиозный уклад, с малых лет усвоенные правила поведения — все, казалось бы, противоречит ее сближению с воспитанницами. Но сердце тянется к этим прелестным ученицам. Особенно к нежной и хрупкой Хадассе, непредсказуемой девочке с лучистыми глазами. Ее реакции трогательны, ее чувства глубоки. Не менее удивительны отношения взрослых мужчин и женщин в этом квартале. И, как часто бывает, любовь вспыхивает даже там, где она запретна, порой вопреки воле влюбленных. Так может ли человек обуздать себя, отречься от счастья? На этот вопрос каждый герой отвечает по-своему…
Посвящается Никола
Писатель по определению властелин. Он имеет право на любые излишества и на любые отклонения не просто во имя правды, но во имя истины, принадлежащей только ему.
Я была одета в соответствии с условиями контракта, исключавшими кофточки без рукавов, юбки выше колен, брюки, блестящие ткани, облегающий покрой. Под припекающим солнышком в двадцать минут пополудни на мне было темное платье, прикрывавшее лодыжки. Косу я закрутила в пучок и держалась прямо, натянуто, опустив руки вдоль тела. Вокруг меня кружили, теснились, смеялись сотни девочек в темно-синей форменной одежде, держась по двое или группой, они рассматривали мое платье, мой оловянный браслет, мою смущенную улыбку, а затем возвращались к своим играм, после чего подходили опять. Меня предупредили: главное — не строить иллюзий, я никогда не стану им ни подругой, ни наперсницей.
Мои коллеги стояли плечом к плечу у озаренной светом бежевой кирпичной стены и ждали. Страдая от пыли, мадам Сове без конца утирала нос платочком, а мадам Анри, которой слепило глаза, морщила лоб за темными очками. Когда я обернулась в сторону улицы Доллар, по которой шли три женщины в шапочках, прозвонил колокол. Облаченная в свободный костюм, появилась директриса, остановилась слева от меня, сдержанно поклонилась преподавательницам, затем высоко вскинула руку. Девочки замолчали, выстроились, и длинная приветственная речь, произносимая на идише, началась. В моем ряду я насчитала восемнадцать учениц. Крупные, щуплые, толстенькие, брюнетки, блондинки — восемнадцать пар колготок в цвет униформы и восемнадцать белых рубашечек, застегнутых до шеи. Директриса остановилась, одна из моих учениц вышла из строя и, отойдя назад, потянула за рукав рыженькую девочку, с отчаянием произнеся «ш-ш-ша!». Затем вновь зазвучала приветственная речь, пока дети не зааплодировали и не зашумели. Директриса подняла руку, потребовав абсолютной тишины, которая и наступила, после чего восемь учительниц, принятых руководством на службу, поняли, что пришло время повернуться кругом и во главе своей группы направиться ко входу.
Построенное после Второй мировой войны между железной дорогой и горой острова трехэтажное неказистое здание, предназначенное для размещения иммигрантской общины, было опоясано металлической оградой в три метра высотой. При входе в коридоры первого этажа, заполненные разными группами, нам пришлось замедлить шаг. Девочка с желтой, очень желтой кожей подошла ко мне и, сложив ладошки рупором и изогнув брови дугой, тихонечко сообщила:
— Меня зовут Ити Райнман, мадам. А ты рада, что будешь нашей учительницей?
Мы шли друг за другом, гуськом. На лестницах девочки шалили, их башмачки стучали по плиточному полу. Мое внимание привлекли запачканные стены с развешанными на них цветными табло на иврите, покрытыми следами ладоней, а также фотографии раввинов с длинными седыми бородами. Когда мы подошли к нашему классу, расположенному на втором этаже с восточной стороны, девочки по очереди поцеловали запечатанную и прикрепленную к дверной раме трубочку, затем каждая села за ту парту, которая была ей указана утром учительницей идиша миссис Адлер. Закрыв дверь, я направилась к большому столу и большому учительскому стулу. Дети тараторили, разглядывая меня. Я собралась и, придав голосу сильную и строгую интонацию, произнесла «Тишина!» один раз, затем повторила то же самое, хлопнув в ладоши, после чего девочки, широко раскрыв глаза, утихомирились, и я представилась, написав свое имя на доске. Но стоило мне повернуться спиной, как болтовня возобновилась, а я нахмурилась, приложила указательный палец к губам, очень рассерженным тоном повторила «Хватит!», и сентябрь начался.
