Присев, она умылась, с наслаждением протирая глаза. Лицо горело от ледяной воды, в голове была ясная и печальная пустота, место для новых мыслей.
«Значит, он приходил ко мне».
Вернувшись, встала на колени, заглядывая в укрытие. Сейчас залезть бы туда, прижаться животом к спине Техути и заснуть, обнимая. Это лучше, чем даже любиться с ним. Уходить в дневные заботы, в горести и радости, жить жизнь, зная, что к ночи двое лягут вместе и после всего заснут, как один человек, дыша одной грудью. А что он? Чувствует ли он эту жажду соединиться? Или мужчине достаточно тепла любого женского тела? Победить и, откатившись, заснуть, набираясь сил перед новыми победами. Может быть. Но как не хочется в это верить.
Не забывая оглядываться и прислушиваться, она тронула поджатую ногу:
— Теху… проснись, любимый. Нам пора.
Рассвет они встретили в седлах. А когда день набрал сил и, сверкая солнцем, пел и кричал птичьими голосами, вперед поднялись и поднимались все выше неровные гребни Паучьих гор, что до сих пор маячили в синей дымке на краю степи.
— Вот оно, дерево! — Хаидэ поскакала вперед и, остановив Цаплю у низких ветвей, спрыгнула, исчезла в лиственной темноте.
Техути, сунув руку в сумку, затолкал подвеску в самую глубину, зарывая ее под сверток с лепешками. Жаль, что нельзя повесить ее на грудь под рубаху. Княгиня все время норовит коснуться его, ее тело вечно голодное. Не оставляет в покое.
Медлив оторвать пальцы от мягкого холодка металла, думал, думая, что мысли — его. Ох эти женщины. Самки. Мало им ночной любви, так и хотят опутать своей паутиной, заплести рот и глаза, спеленать руки и ноги. Сделать из мужчины безмолвный послушный кокон, чтоб не смотрел сам и не говорил, чтоб не ушел. А эта еще и вечно голодна женским своим естеством. Вспомни, что говорила она, когда Цез заставила ее признаться, вспомни, сколько мужчин трогали ее груди и брали ее целиком. Разве это может оставить женщину чистой? Разве такая сумеет любить беззаветно и преданно? О ком думает она, когда лежит под тобой и глаза ее полузакрыты? Чье имя шепчут губы? Она говорит — твое. Но вспомни, как учила девушек лгать, как смеялась, рассказывая «мужчины просты…»
— Теху? Смотри, они тут были!
Вздрогнув, он вытащил руку из сумки, набросил клапан, застегивая пряжку.
Стоя рядом с княгиней, осмотрел вмятины в мягкой земле у небольших валунов, кивнул, когда показала на ветки с ободранными пластами лишайников. И пошел следом, на солнце, к разоренному пепелищу, рядом с которым валялись остатки серой мохнатой паутины.
— Все как сказал Кагри. Они жгли костер. И ждали.
Она быстро осматривала пепел, наклонялась, и выпрямляясь, отходила, читая невидимые египтянину следы.
— Сидели тут. А там кони. Потом двинулись к горам. Лошадей вели следом. Убог вел. Ахатта шла впереди, думаю так. Тут стояли, долго. А вот еще следы, смотри, как примята трава — совсем отдельно.
Говоря, шла от костра, все ближе к нависшим черным склонам. И остановилась, запрокидывая голову и рассматривая пустые уступы, освещенные солнцем. На неровных великанских ступенях кое-где торчали, сгибаясь вниз, кусты, и даже небольшие деревца росли из расщелин. Техути шел следом, ведя в поводу коней, и смотрел на княгиню с растущим опасливым изумлением. На разгоревшемся женском лице расцветала пятнистым румянцем решительная надежда. А серые с черным горы смотрели на них сверху, казалось, мрачно ухмыляясь.
Чему она радуется? Ее сын мертв, подруга сбежала к жрецам-паукам, забрав с собой неума. Откуда же эта надежда и ни капли отчаяния нет в ней?
— Жди тут.
Побежала к узкой тропке, что начиналась в осыпи камней и, карабкаясь, полезла наверх, к узкому длинному выступу под серединой склона. Техути замер, провожая ее глазами, рука сама полезла к глубину сумки и найдя, сжала колючую подвеску.
«Онторо! Все ли идет так, как надо? Мне не нравится эта решительность. Ты не забыла — она не просто баба, она сильна».
— Жди, — пропела птица, порхнув над ухом и Техути, вздрогнув, резко вынул руку из сумки.
Стал ждать.