Она работала быстро и уверенно, ее слушались. Старшая медсестра Таня привезла столик с лекарствами, раздала их, сверяясь с журналом. Стоя рядом, они с Эллой, молодые, красивые и стройные блондинки, выглядели, как эстрадный дуэт, какие-нибудь “Блестящие” или “Виа-Гра”, и казалось, их настоящая жизнь проходит где-то далеко отсюда, после рабочей смены.
Привезли стойку с едой. Младшая медсестра везла стойку от столика к столику, здоровалась с каждым по имени. Дулю, как новенькую, спутала с какой-то Бэллочкой. Я поправил, медсестра заполошно извинилась, словно оскорбила.
Дуля получила ложку салата из помидоров с огурцами, блюдце творога с синтетическим вареньем, миску манной каши и чашку жидкого кофе. Она попыталась есть сама, но все с вилки падало на стол. Покорно позволила мне взять вилку и послушно открывала рот. Впорхнули санитарки, разбежались по залу кормить несамостоятельных. Они знали больных по именам. Лохматый старик за столом Дули безропотно позволял запихнуть еду ему в рот, а потом коварно отрыгивал все на тарелку. Около второго старика сидела платная нянечка, нежно ворковала, заговаривала зубы и, улучив мгновение, ловко засовывала ложку в зазевавшийся рот. Дед иногда успевал увернуться, и ложка тыкалась в плохо выбритую щеку. Нянечка смахивала еду салфеткой, и все равно дед вскоре оказывался перемазанным кашей, капающей с подбородка на грудь.
Вид соседей не мешал Дуле есть с аппетитом. В разных концах зала начались яростные крики: санитарки запихивали еду упрямым старухам, которые крутили головами и возмущенно вопили. Начиная с сюсюканья, санитарки к концу завтрака вопили сами.
После завтрака Дуля снова захотела спать, а я курил на скамейке. Моросило, слабо шумела листва, с приморского шоссе доносился рокот машин. Подсел немолодой человек в картузике и курточке. Не курил, просто сидел, ушел в себя, опираясь маленькими ручками на острые коленки. Как и накануне, мимо стремительно прошла Элла в халате. Так быстро ходят врачи в больничных коридорах – чтобы никто не успел привязаться с вопросами и просьбами. Сосед на скамейке встрепенулся, как солдат, мимо которого прошел офицер, но опоздал подняться и уныло следил за стройной фигурой. Элла шла скованно, зная, что мы провожаем ее взглядами.
– Эк она, – неопределенно сказал мужчина по-русски. – Я видел, как вы вчера. Откуда вы?
– Мы… из… Минска.
– Я из Москвы. Валя. Я спросил в смысле, откуда привезли.
– Из “Гилель Яффе”. Это в Хадере.
– Из больницы. Инсульт?
– Нет, – обсуждать с ним Дулю не хотелось.
– А что?
– Так… есть проблема.
– Код есть?
– Что есть?
– А мою из дому взяли, – сказал Валя. – Тоже была там, где вы сейчас. Теперь наверху. Тут есть второй этаж, для лежачих. Она там. Была, где вы, теперь там.
У него был какой-то неуловимый дефект речи и заметный московский выговор. Говорил непонятно, но желания переспрашивать не возникало.
– Наверху лежачие, – пояснил Валя и неожиданно наклонился к уху. – Их там бьют.
Отстранился и уставился в упор, следя за впечатлением. Впечатление было сокрушительным, и Валю это стимулировало для продолжения:
– Приходят два амбала. Кормить. У них вес – показатель. Худеет – плохо. Один черный, зубы блестят, другой – марокканец или наш, Миша. Один держит, другой впихивает в рот. Если кочевряжится – бьют.
Голос Вали дрогнул, и он замолчал, справляясь с эмоциями. Непонятно было, о ком он, и главное, непонятно, в сознании женщина, которую бьют, или нет.
Сглотнув, Валя зловеще прошептал:
– Я к ней наклонился, и вдруг она шепчет: “Забери меня отсюда”.
Опять отстранился и, глядя в упор, ждал реакции.
– “Забери меня отсюда”, – повторил он. – Все время в ушах стоит. Я думал, уже ничего не понимает.
Теперь его было уже не остановить, выкладывал все подряд. Он здорово влип. Со дня приезда жил вдвоем с матерью. Снимали квартиру, смотрели вечерами телевизор, он ходил в магазины и на рынок, она готовила. Идише маме, семейный диктатор, обычный расклад. Началась болезнь Альцгеймера. Мать сделалась буйной, кричала и била стекла. Соседи вызывали полицию, полиция – амбуланс. Из больницы привезли на реабилитацию, как Дулю. Несколько дней мама и тут протестовала, а потом затихла, перестала вставать с кровати и отвечать на вопросы. Валя решил, что она ничего не понимает.
– Они их тут колют, – сказал он. – Зачем им с каждым возиться? Им так проще работать. Человек протестует, его колют, и нет проблем. Лежат такие годами, за каждого государство платит по одиннадцать тысяч шекелей в месяц. Она ж разговаривала! Она ж своими ногами пришла и разговаривала нормально, вот как мы с вами!..
– Мне кажется, – решился я приободрить, преодолевая собственный ужас, потому что представлял в это время Дулю, – мне кажется, она не мучается…
– Как она это сказала, “забери меня отсюда”…
– Может, эти слова ничего не значат, сказала и тут же забыла…
