В номере от 7 июля 2016 года газета «Московская правда» писала: «35 лет назад в столичном Театре имени Ленинского комсомола состоялась премьера знаменитой рок-оперы Алексея Рыбникова на стихи Андрея Вознесенского «„Юнона“ и „Авось“» в постановке Марка Захарова. Все эти годы спектакль идет при аншлагах, и достать билеты на него так же сложно, как и три с половиной десятка лет назад, когда самые рьяные зрители пытались залезть в окна, подделывали билеты, ночами дежурили у билетных касс на Малой Дмитровке, жгли костры, чтобы согреться, записывая номер очереди на ладонях и ведя перекличку каждый час».
Наше существование с Андреем, узнаваемым на улице, в зрительном зале, на отдыхе, в поликлинике, становится довольно сложным. В те годы, входя на борт самолета, а нам приходилось летать часто, мы были обречены писать автографы на билетах, ладонях, подбородках и щеках. А мои шансы остаться одной, найти хотя бы несколько часов для работы сжимались, как шагреневая кожа. Лишь две повести – «Близкие» и «Окнами на юг», «Американки плюс», переиздание книги «Американки», цикл коротких рассказов о Ю. Любимове, В. Аксенове, А. Демидовой, О. Табакове, Р. Хамдамове, О. Меньшикове, М. Жванецком, Е. Гришковце да публикации отдельных глав из новой книги – вот то немногое, что было напечатано за последние годы.
Итогом того десятилетия стало издание моего двухтомника «Зазеркалье». Творческие паузы, которые я всегда воспринимала болезненно, эти оборванные порывы побыть одной, чтобы регулярно писать, казались абортами и постоянно отзывались тоской о несостоявшихся замыслах. Быть может, поэтому в эти короткие промежутки возникла потребность создания каких-то культурных проектов, из которых «Триумф» стал не только любимым детищем, но и образом жизни. Не знаю, что меня в ту пору больше радовало – рецензия на публикацию моего рассказа или наращивание авторитета премии «Триумф». Когда ее называли в СМИ самой престижной, честной, высокой и действительно независимой, единственной в России премией во всех видах искусства, я, признаться, была счастлива. Вот так и случилось, что жизнь все дальше уводила меня от письменного стола. Этот вынужденный зигзаг судьбы порой и сегодня отзывается во мне чувством утраты…
Спровоцированный Родионом конфликт длился несколько лет. Потом его приглушило время, все ушло в прошлое. Майю показывают по всем каналам ТВ, она получила «Триумф», «убийца» ее творчества Васильев написал предисловие к новому альбому ее фотографий, где собраны снимки лучших фотомастеров мира. Что касается публики, то она как связывала имена Плисецкой и Васильева в истории балета Большого, так и связывает.
После формально исчерпанного конфликта мы продолжали встречаться, чинно беседовать, посещать друг друга, но прежнее доверие ушло безвозвратно. Для меня, как это ни странно, самым травматичным оказалось само предположение Родиона (а следовательно, и Майи), что мы с Андреем вообще способны плести интриги, то, что они поверили первому слуху, сплетне, оговору. Мимолетная провокация перечеркнула испытания, через которые мы проходили вместе, ту цену, которую часто платили за право собственного голоса, поведения. Беспрецедентное увольнение Майи из Большого театра (кстати, вместе с Владимиром Васильевым и Екатериной Максимовой), травлю Андрея властями, заступничество Майи за стихи Андрея, болезнь Родиона, которую я переживала как собственную беду…
Конечно, нам не дано судить о том, что переживает человек после тяжелой утраты. Майя и Родион тяжело переживали уход из жизни своих многолетних помощниц Кати и Шурочки. Одни безутешно рыдают, другим приходится в тот же вечер играть на сцене, в спектакле, третьи от горя спиваются, четвертые идут в компанию и травят анекдоты. Во время наших редких встреч с матерью Родиона Конкордией Ивановной на его концертах она сияла гордостью, держалась с редким достоинством, а после Нового года неизменно интересовалась: «Ну как, пирожки понравились?» Она была виртуозным кулинаром.
Уход Кати и Шуры – женщин, которые жили их интересами и событиями, помогали Майе и Родиону справляться с московской жизнью, надолго порвал нити, связывающие их с российским бытом. Позже скончался в больнице еще один преданный их друг, писатель-сатирик Александр Рейжевский, который был в каком-то смысле их хозяйственным распорядителем.
Повторю, и сейчас мы перезваниваемся с Майей и Родионом, видимся по особо важным внешним поводам. Но никто из нас четверых, оглядываясь назад, увы, по-настоящему не жалеет о разрыве, о потере прежней близости. Хотя… Кто знает?
Вот сегодня, 11 апреля 2004 года, когда я перечитываю эти записи, сделанные два года назад, звонит телефон.
