– Я думал, что врежусь в него, – нервно закуривая, рассказывал лётчик Василию Астахову о своём первом бое. – Японец продолжал лететь быстро, я отставал. Кормовой стрелок всё же успел всадить в меня очередь. А самолёт хоть и лёгким считается, но в полтора раза крупнее моего ястребка. Жёлто-зелёный, на крыльях красные круги и на хвосте белые полосы. До него уже метров сто было или чуток побольше. Я думал, уйдёт сволочь, а он носом клевать стал.
Японский пилот, видимо, был тяжело ранен, и штурмовик начал падать вниз, сбрасывая на лету бомбы. Но это его не спасло, он врезался в песок на склоне сопки и загорелся. Стрелок выпрыгнуть не успел, а куда подевались два других бомбардировщика, Паша Яценко уже не видел.
С запозданием понял, что ранен. Правая нога онемела и не слушалась. Лейтенант с трудом посадил самолёт прямо в степи, подломилось шасси и вывернуло крыло. Больше всего Павел опасался, что самолёт загорится, и лихорадочно выбирался из кабины.
– Меня вскоре какие-то бойцы подобрали, – закончил свой рассказ Паша Яценко. – Кто-то хвалил, ногу перевязали, а один сказал, что те два самолёта сбросили бомбы на строившуюся переправу, разбили её, сапёры погибли. А что я мог сделать? Они, знаешь, какие быстрые, эти Ki-30! Корпус и крылья металлические, двигатель тысяча «лошадей», а у меня дерево да перкаль. Сам удивляюсь, как мне японца завалить удалось.
Ещё одна встреча произошла через пару дней. Василия окликнул раненый с загипсованной рукой.
– Здравствуйте, товарищ лейтенант! Вы меня не помните? Я Илья Лубенцов, командир орудия, которое неподалёку от вас стояло.
– Пушка на склоне среди голого песка?
– Точно, – заулыбался сержант. – Сунули нас, как на сковородку. Ваш батальон прикрывали.
– Спасибо, Илья, нормально прикрывали. Видели, крепко вам досталось.
– Расчёт на две трети выбили, а пушку вдребезги прямым попаданием.
Сели на скамейке покурить. Сержант никак не мог нормально умостить загипсованную руку.
– Под гипсом кожа преет, зудит – сил нет. Вот ведь напасть. Без укола заснуть невозможно.
– Рана заживает?
– Похоже на то, – отозвался Лубенцов. – Но ещё недели полторы панцирь носить придётся, потом обещают снять.
– Ну и как японская артиллерия?
– Посильнее, чем на политзанятиях о ней отзывались. Пушки хоть и старые, с деревянными колёсами, но садят крепко. И снарядов у них в достатке имелось, а мне ящики на горбе под пулемётным огнём подтаскивали. Не очень мы готовы к бою оказались.
Илья посмотрел на лейтенанта, ожидая его реакцию на смелое высказывание. Не было принято в Красной Армии открыто признавать свои недостатки. Тем более хвалить врага.
– Для нас миномёты неприятным сюрпризом оказались, – в свою очередь поделился Василий. – Многие бойцы представления о них не имели, а тут подарки с неба сыпятся. С таким воем падают, в песок зарыться хочется. У нас в палате лейтенант Фильков лежит, штук шесть осколков словил.
– Вредная штука, – согласился Лубенцов. – Их в нашей артиллерии всерьёз принять не могут. Труба с ножками, то ли дело пушка! А минами батарею забросали так, что голову не поднимешь.
Подобные встречи давали лейтенанту Астахову куда больше пользы, чем политзанятия, которые не отменяли и в госпиталях. Называлось это политинформацией, и конспекты не заставляли вести. Но реальную обстановку они не отражали. В моде по-прежнему оставались геройские сказы. Японцев в газетных статьях колотили нещадно, и в таких количествах, что раненые только переглядывались.
– Это же надо, как мы их гвоздим!
– Ещё немного, и шапками закидаем.
Штатный агитатор госпиталя (сказочная должность!) в звании старшего политрука оглядывал раненых и спрашивал:
– В чём дело, товарищи?
– Продолжай дальше гнать, – весело отозвался танкист Зубов. – А я пойду курнуть.
– Все покурим через пятнадцать минут. График занятий утверждён политотделом.
Егор Семёнович Зубов, разминая папиросу, выбирался с агитплощадки. Трогать орденоносца старший политрук не решался.
Жизнь в госпитале текла своим чередом. Василий Астахов с опозданием узнал, что дня два назад тихо похоронили маленького лейтенанта Толю Гриднева.
– Почему нам ничего не сказали? – упрекнул он медсестру Таню. – Пошли бы проводить его.
– Такой порядок. Распоряжение начальника госпиталя – не тревожить лишний раз раненых. Вспомни, каким тебя к нам привезли? Ночью будили, чтобы во сне хуже не стало.
– Я сильный, – ни к месту и как-то глуповато похвалился лейтенант, напрягая бицепсы. – Гирю-двухпудовку в училище раз десять подряд выжимал.
– Никак ты, Вася, не повзрослеешь, – вздыхала Таня.
Лейтенант ей нравился. Вечером, когда спала жара, вместе погуляли по окраине посёлка. Говорили о пустяках, затем Таня спросила:
– Небось, невеста дома ждёт?
– Кто меня три года ждать будет? После училища дали неделю отпуска и сюда направили. Дома мать с отцом остались, две сестрёнки и младший брат. В этом году в школу пойдёт.
– А я гадала, кто тебе письма женским почерком пишет.
