— А то, что он подарил мне двести тысяч. Хочу на все лето уехать к морю. Пожить в свое удовольствие. Поехали со мной, а? Ну, сам посуди, зачем тебе эта мещанская жизнь? Ты всегда от нее бежал, а тут вдруг стал поборником. Хочешь жить долго-долго и умереть в один день?
— Хочу. У меня ясность. Мне нравится ясность. Последние три года я держусь за эту ясность двумя руками, и ты меня от нее не оторвешь.
— Это не ясность, Олег. Это просто быт. Ты никогда не жил бытом, и поэтому тебе по приколу. Но это пройдет... Я слышала, ты чего-то пишешь?
— Пишу.
— Читала. На «Фейсбуке». Знаешь, что ты делаешь?
— Что?
— Живешь на бумаге, вместо того чтобы жить на самом деле. Не по Бердяеву как-то.
— В смысле?
— Ну, творчество жизни выше искусства. Артюр Рембо вот бросил заниматься этой галиматьей и подался в жизнь. А тебе слабо?
— Ты готовилась к этому разговору?
— Нет. Я очень много разговаривала с тобой в тюрьме. Даже дурачка, который мне денег дал, Олегом называла.
— Тяжело тебе там пришлось?
— Унизительно, но в целом нормально. Я хорошо дерусь. Ну так что? Едешь со мной или дальше будешь прикидываться порядочным?
— Я не прикидываюсь, Василиса. Мне нравится жить так, как я живу.
— А как ты живешь?
— Не пью, не балдею. Много пишу. Иногда путешествую. Люблю жену. Как все, короче.
— Это не как все, это как монах. Даже как евнух в витальном смысле.
— Пускай. Можешь назвать это монашеством, башней из черного дерева, как угодно. Я тут навсегда, понимаешь? Я это выбрал, потому что другое — распад и смерть.
— Это же прекрасно! Нет ничего честнее распада и смерти.
Василиса подняла с пола рюкзак и вытащила из него бутылку «Старого Кенигсберга».
— Я себе в кофе плесну. Или в твоем доме алкоголь нельзя пить всем, а не только тебе?
— Плесни, конечно. Я не фанатик.
— Но скоро им станешь. Люди не меняются, Олег.
— Не надо говорить со мной стереотипами. Человек не константа. Он постоянно меняется. Просто мы редко наблюдаем радикальные перемены.
— Твои перемены дутые. Это как с путинистами и антипутинистами. И те и другие жить не могут без Путина. Разница лишь в том, что одни его славословят, а другие ругают. Вот скажи честно, разве не кайфово было бы сейчас вмазаться и весь день провести в постели? Вспомни приход? Чувствуешь? У меня мурашки по коже. Посмотри!
Василиса протянула руку и полотенце спало. В одну секунду она оказалась совершенно голой. Я дернулся и зажмурил глаза.
— Ты как девственник, честное слово. Будь я на твоем месте, уже давно бы меня трахнула.
— А дальше-то что, Василиса? Развестись с женой, уехать с тобой на море, пить и колоться, забросить литературу, а когда кончатся деньги — опять идти на гоп-стоп?
— Слушай, отличный план! Мне нравится. Хочешь, я сама позвоню твоей жене?
Мой телефон лежал на столе. Василиса его схватила и стала листать мои контакты.
— Отдай!
— Мы же все решили, милый? К чему эти эмоции?
— Немедленно отдай телефон!
— Хорошо. Но если ты со мной выпьешь за освобождение.
Мне уже было все равно, лишь бы она не позвонила жене. Бегать за ней по всей квартире, драться и царапаться у меня не было сил. Я был глупым омулем, выброшенным на берег Байкала.
Бутылку коньяка мы приговорили за полчаса. Василиса отбросила полотенце и склонила раздеться меня. Быть голыми, но не заниматься сексом, а говорить — вот что, по ее мнению, было круто. Потом нам пришлось одеться, потому что надо было сходить за второй бутылкой. К ее исходу Василиса достала из сумки красную помаду и ярко-ярко накрасила губы. Потом продефилировала по кухне и сказала: «Я одета в одну помаду!» Я схватился за голову. Конечно, я опьянел и смотрел на жизнь легкомысленно, но не до такой степени. Хотя нет, до такой, потому что мой член стал набухать. Я сопротивлялся наваждению изо всех сил.
— Когда твоя жена вернется?
— В семь вечера.
— Вариантов два. Либо едем в отель, либо звоним ей по громкой связи и объясняем ситуацию.
— Какую ситуацию?
— Ну, что мы вместе и все такое.
— А мы вместе?
— А разве нет?
— Нет.
— Почему это нет?
— А почему да?
— Мы сидим голые на твоей кухне и пьем коньяк. Наверное, поэтому.
— Это ничего не значит. Я каждый день с кем-нибудь сижу на кухне голый и пью коньяк.
— Врешь. Ты вообще не пьешь.
— Не пью. Я и сейчас не пью, а просто делаю вид.
— Прикалываешься надо мной, да?
— Чуть-чуть.
— А зачем?
— Тебе пора, Василиса. Допиваем, и ты уходишь. Договорились?
— Ты кое-чего не понял, Олег. Я никогда, слышишь, никогда от тебя не отстану! Ты — мой. Смирись с этим. Прими как факт. Жена, работа, все твои размышления... Они ровным счетом ничего не стоят, потому что ты — мой!
— Ты это щас серьезно?
— Серьезней некуда. Как Сид и Нэнси. Хочешь, вены вскрою?
— Не надо. Давай я поставлю Сида и Нэнси?
