Хамам «Балкания» полностью

– Разве сам султан не считает Сербию, Боснию, Славонию равноправными частями империи? Даже когда говорит о них как о пути следования к Вене? А разве мог бы он сказать о Венгрии, что она всего лишь путь к Вене? А если бы у него были планы завоевания северных стран, то где была бы граница? Так можно любую часть империи назвать окраиной. Впрочем, в какой-то момент любой клочок земли в самом деле был частицей, отрезанной от центра. Новые завоевания постоянно меняли границы, а тем самым не только их положение и формы, но и значение таких понятий, как «центр» и «периферия».

– Ты, конечно же, прав. Но пойми, я родом из тех мест, которые всегда принадлежали империи. А твоя родина совсем не такая, как моя. Может, она навсегда останется частью империи, но ведь не так давно она не была такой, не так ли?

– Останется она в империи или нет, ты стал бы строить в моих краях, если бы тебе предложили, а не приказали?

Синан мог и не отвечать. Они оба знали, какое страстное желание строить вызвала у него мечеть на озере Ван. Она обращалась к нему, она своим совершенством доказала, что его мечты могут воплотиться в жизнь!

В семидесятые и восьмидесятые годы XX века Белград выглядел как центр мира. Или, по крайней мере, как один из центров. Или же весь мир представлялся таким? Преувеличение? Конечно. Но все-таки духовная сторона жизни всегда процветала в той среде, так что преувеличение не такое уж сильное. В тот белградский мир вливалось так много интересных (так называемых общественных) людей, что были и такие, которые незаметно приезжали сюда и незаметно уезжали, так что об их пребывании становилось известно только после их отъезда.

Уже под конец этого цикла, или тенденции, в октябре 1989 года в город прибыл поэт из Соединенных Штатов Америки Кенвард Элмсли. В Белграде он пробыл чуть более недели. Я принимал его как переводчик и как коллега-писатель, показывал ему достопримечательности города и прежде всего знакомил с людьми. Планировалось в конце визита представить его широкой публике. Надо было только придумать как. Оказалось, что это не так-то и легко. Собственно, Элмсли был, что называется, литератор-многостаночник. Кроме профессии поэта, он обладал еще несколькими эпитетами: 1) прозаик, автор нескольких романов и рассказов. Среди прочих авторов он печатался в известном журнале «Пари ревю»; 2) драматург; 3) автор оперных либретто; 4) автор текстов для так называемой легкой музыки. Некоторые его песни можно было услышать в музыкальных автоматах, а исполнял их Нат Кинг Кол; 5) композитор; 6) издатель, директор издательства «Z Press». Американская общественность использовала в отношении его два не столь часто употребляемых выражения: одно из них было «singing poet» (потому что он действительно часто пел свои стихи) и второе – «songsmith» (слово song – песня – продолжало smith, что было обозначением ремесла, как в профессии blacksmith – кузнец. Таким образом, его считали кузнецом песен). Кенвард Элмсли на самом деле принадлежал к настоящей, не популистской элите. По этой причине его иногда поддерживали голоса со стороны, как это, например, однажды сделал известный писатель Джон Эшбери в журнале «Парнас» («Parnassus»): «Элмсли – единственный подкупленный поэт». Возможно, он знал, что тот подрабатывал в американских университетах, в которых устраивал литературные «представления» перед сотнями и тысячами молодых людей. То же самое он делал и во время путешествий по миру.

Возможно, именно эта форма самовыражения повлияла на его идею устроить в Белграде вместе со мной нечто вроде перформанса. Так что старый житель Нью-Йорка и молодой обитатель Белграда несколько дней разучивали роли, декламировали, пели, танцевали, читали, и все это под музыку Элмсли, записанную на магнитофон. В день события (состоявшегося в Студенческом культурном центре) у меня случились сильные приступы боли из-за воспаления плевры. Кен, увидев, что я не то что едва двигаюсь, но и ходить не в состоянии, хотел было отказаться от представления. Но я возразил. Я героически вышел к публике. За секунду до этого Кен опять потребовал прекратить выступление, но на этот раз по той причине, что публики собралось четыре с половиной человека! Причем двое были из американского посольства. Наверное, по заданию. Но я опять отказался. Улыбнувшись, я сказал, что мы должны быть профессионалами. Я держался так, словно привык выступать ежедневно! И все-таки в конце прозвучали аплодисменты. Дело было сделано.