— Ну вот так, — в интонации Цап продемонстрировал легкую раздражительность вперемешку с виноватостью.
— Удивил, Сергеевич, нет, не то слово, ошарашил.
Цап опять промолчал.
— И что теперь?
— Ничего. Жить, работать… Ждать неприятностей.
— Командир, только пессимизму не нагоняй. — И, подумав, Воробей добавил: — Может, оно к лучшему.
— Я предполагал, что ты так скажешь.
— Надеюсь, все чисто? — Воробей не унимался, это был тот редчайший случай, когда Цап прокололся, хотя не столько он, сколько его подчиненные, и все же.
— Можешь не сомневаться, подъедешь, расскажу в подробностях.
— Сергеевич, так как раз сомневаться и есть повод.
— Ты мне надоел, — Цап отключил связь и бросил телефон на стол, при этом задняя крышка аппарата отстегнулась и отлетела в одну сторону, батарейка в другую.
Значит, Гордия уже не было, бандиты Цапа, переусердствовав, убили парня. А может, тот оказал сопротивление? Что тоже вполне возможно и логично, он ведь такой был, этот Гордий.
Тогда, в бане, Воробей не стал настаивать на устранении Андрея, хотя если по уму, то это следовало сделать. Гордий много знал, очень много, и о многом догадывался. Нет, этот вариант все же предпочтительнее.
Вот и получалось, что к этому списку еще и Гордий добавлялся, с той только разницей, что не узнает об этом никто и никогда, бойцы Цапа постарались об этом, и сомневаться не стоило.
И все же как ни крути, а персона его попадала в поле зрения следствия. Беда в том, что круг образовывался определенный — Гринев, Гринева, Беспалов, возможно, Гордий как пропавший, а он и на виду, и рядом. Один круг, хорошо выраженный, а значит, мысли у следаков будут не те, что надо, как для него, не в том направлении развиваться, рыскать будут здесь, по этому колу ходить. И ведь ничего не изменишь, это факт. Не прикрыт он.
Воробей вернулся к столу, сел в кресло, закурил, уставился в потолок и задумался. Докурил сигарету, похоронил окурок в пепельнице, снял трубку, позвонил Вере Павловне:
— Вера Павловна, занесите мне пожалуйста личные дела службы безопасности, нашей. И начальника тоже.
Первый охранник Николай. Полистал личное дело, трудовую — ничего интересного. Второй тоже. Третий Федор, личное дело, фотография, трудовая, записей мало, стоп! Третья запись в трудовой — и тоже охранник, но где — у Питунина. Правда, давно, еще шесть лет назад, и все же. А ведь он не знал этой интересной подробности, столько лет работали, и не знал. Хорошо, запомним. А теперь самое главное — Воробей взял личное дело Джоева. Первое, что приходило на ум — темная фигурка, не простой и совсем не тот, кем представлялся. Полистал, хотя листать было нечего, до этого нигде не работал, никогда никем не был. Зато теперь начальник службы безопасности. Хуже всего то, что засланный, а значит, работает на кого-то другого, это не радует, огорчает и даже обижает. Опять же Солина штучки. Воробей взял свой смартфон и сфотографировал фотокарточку из личного дела Джоева. Вызвал секретаршу, отдал папки с личными делами и предупредил Веру Павловну, что отлучится по делам часа на два.
На Андреевском спуске людей было мало, день был самый обычный, будний, а время обеденное. Машин тоже было немного, поэтому свою «ауди» Виктор Семенович подогнал вплотную к заградительному столбику сувенирной, пешеходной улицы.
Прошелся по ближайшим палаткам, заваленным неисчисляемым количеством сувениров. Покупателей просто ни одного. Тут же оказался в поле чаяний скучающих продавцов, но, надвинув на свою физиономии кислую мину праздношатающегося, походил, полюбопытствовал и решил пройтись к мастерам уличной живописи.
И все же у одной палатки с архивным полувоенным скарбом собралась небольшая группа, очевидно, покупателей, они обращали на себя внимание беспрерывном хохотом. Когда подошел ближе, оказалось, что иностранцы, один из них надел генеральский мундир и поочередно примерял то пилотку, то фуражку с кокардой, то шапку-ушанку. От группы веяло сивухой — значит, купят. Продавец старался как мог, хвалил товар на каком-то своем диалекте английского.
Из художников выделил портретистов, бегло ознакомился с их работами, потому как мало что в этом понимал, на одном остановился.
— Интересуетесь живописью? — художник начал первый, положение его обязывало и придержать, и заинтересовать прохожего, если надо — нарисовать и получить денежки. Он повел руками, сначала вправо, затем влево. — Вот мои работы. Стиль, манера, образ, дух. В одной линии может быть все. Форма, содержание некоего предчувствия и легкость понимания. Портрет — это загадка. Я не говорю о классике, не надо далеко улетать, да еще и назад, мы здесь, тут, сейчас и сегодня. Вот посмотрите сюда. — Он показал на портрет около себя слева.
Воробей поморщил лоб и подвигал бровями.
— Вот человек, — продолжил портретист. — Явно личность не заурядная. Согласны? Глаза. Взгляд. Казалось бы, просто смотрит. Но присмотритесь, там, дальше, за портретом, его жизнь, его тяготы и радости тоже, волнения, смятенность бытия.
Какой-то путник, проходящий мимо, остановился и тоже стал слушать.
