Хамнет нагнулся вперед, не сходя с места, и взял бумагу кончиками пальцев. Прищурив глаза и вывалив язык, дедушка пристально следил за ним. Он сидел на стуле, сгорбившись: точно старая грустная жаба на камне.
— И вот это. — Дедушка протянул ему вторую бумагу.
Хамнет так же склонился вперед, сохраняя безопасную дистанцию. Он подумал о том, как будет доволен отец, как будет гордиться им.
И вдруг с лисьей скоростью его дед набросился на него. Все произошло так быстро, что Хамнет потом сомневался в последовательности всего происшедшего: бумага упала на пол между ними, а рука дедушки, схватив мальчика за запястье, потом за локоть, дернула его к себе, сократив дистанцию, которую велел ему соблюдать отец, и в итоге он лишь увидел, как другая рука деда с кружкой взлетела вверх. Хамнет осознал только то, что перед глазами появились странные полосы — красные, оранжевые, обжигающие как огонь, и что-то потекло по краю его глаза — и через мгновение почувствовал боль. Острую, пронзительную боль удара. Край кружки врезался ему в лоб прямо под бровью.
— Это тебе наука, — спокойно изрек дедушка, — не будешь впредь подкрадываться к людям аки призрак.
Слезы брызнули из глаз Хамнета, из обоих глаз, не только из того, что заливала кровь.
— Ты еще и хнычешь? Как сопливая девчонка? Такой же слабак, как твой отец, — отталкивая его, презрительно процедил дедушка.
Хамнет отлетел назад, ударившись ногой об угол кушетки.
— Вечно вы хнычете, скулите да жалуетесь, — невнятно проворчал дедушка, — ни капли твердости характера. Ни в чем. В том-то и проблема. Ни малейшей деловой хватки.
Хамнет выскочил из дома и побежал по улице, вытирая лицо и смахивая кровь рукавом. Он зашел в дверь своего флигеля, поднялся по лестнице в верхнюю комнату, где на тюфяке, рядом с большой родительской кроватью под балдахином, лежала маленькая фигурка сестры. Она даже не разделась — коричневая блузка, белый чепец, его завязки свободно лежали на ее шее, — просто прилегла на покрывало. Джудит сбросила туфли, и они валялись на полу рядом с тюфяком, словно пара пустых лодочек.
— Джудит, — спросил мальчик, коснувшись ее руки, — тебе стало лучше?
Веки девочки поднялись. Она посмотрела на брата каким-то туманным, отстраненным взглядом, и ее глаза опять закрылись.
— Я сплю, — еле слышно прошептала она.
У них были одинаковые округлые лица с острыми подбородками, и их золотисто-соломенного оттенка волосы одинаково топорщились над прямоугольными лбами с выступающими мысами по линии роста волос. Глаза, так рассеянно взглянувшие на его лицо, были такого же цвета — янтарные с золотистыми крапинками, — точно такие же, как его собственные. И причина такой схожести вполне понятна: они родились в один день, вместе росли в материнской утробе. Эти мальчик и девочка были двойняшками, родились друг за другом с разницей в считаные минуты. Их сходство было таким полным, словно они родились, как говорится, в одинаковых рубашках.
Он накрыл ее пальцы рукой — одинаковой формы ногти и пальцы, хотя его рука больше, шире, да и погрязнее — и попытался отогнать тревожную мысль, почувствовав горячую влажность пальцев сестры.
— Как ты себя чувствуешь? — опять спросил он. — Лучше?
Она слабо пошевелилась. Их пальцы сплелись. Ее подбородок слегка поднялся и опустился. Мальчик заметил странную припухлость у основания ее горла. И еще какую-то шишку около ключицы. Он пристально посмотрел на них. Казалось, под кожей Джудит отложилась пара перепелиных яиц. Там угнездились какие-то бледные яйца, словно ожидая своего часа, чтобы вылупиться. Одно на шее и одно на плече возле ключицы.
Она что-то сказала, ее губы разделились, обнажив вяло шевелившийся язык.
— Что ты сказала? — спросил он, наклонившись ближе.
— Твое лицо, — прошептала она, — что случилось с твоим лицом?
Он потрогал бровь, ощутив образовавшуюся там шишку и влагу опять скопившейся крови.
— Пустяки, — сказал он, — ерунда. Послушай, — более взволнованно добавил он, — я схожу за врачом. Скоро вернусь.
Она прошептала что-то еще.
— Мама? — переспросил он. — Она… она скоро придет. Скоро придет.
На самом деле мама находилась довольно далеко от дома, за городом, в ближайшей деревне.
Агнес принадлежал небольшой участок земли в «Хьюлэндсе», на ферме ее брата, протянувшийся от их родного дома до самого леса. Она разводила там пчел в сплетенных из соломы ульях — сапетках, вокруг которых пчелы целыми днями трудолюбиво и увлеченно жужжали; там также зеленели грядки лекарственных трав, цветов и корнеплодов, чьи стебли поддерживались сплетенным из прутьев штакетником. «Колдовской огород Агнес» — так, закатывая глаза, называла этот участок ее мачеха.
Чаще всего ее можно было видеть в этом саду: то она пропалывала сорняки на грядках, то проверяла прочность сапеток, то проводила обрезку растений, заодно собирая разные соцветия, листья, стручки, лепестки и семена и складывая их в кожаный мешок, подвешенный к поясу.
Сегодня брат прислал за ней подпаска, сообщив, что с ульями что-то неладно, пчелы их покинули и скопились на деревьях.
