Хорошо. Кажется, чего не хватает? Оставайся да живи здесь хоть до конца дней. Отойти от дел, закрыть палисад от всех посторонних, чтоб ни агентам, ни стражникам ходу сюда не было. А тем более – жулью и прочим мазурикам вроде жирного Чена (от которого, кстати, столь настойчиво пахло, что дух тот не выветрился и по сию пору, хотя уж и три часа, как увезли его, минуло).
Правда, рассказал Чен много чего любопытного, так что потраченные усилия сторицей возместились. Необычная словоохотливость наглого и самоуверенного китайца Грачу очень понравилась. То-то, не все коту масленица! Ишь как во всемогущество-то свое уверовал – железной дверью загородился, черных монахов для охраны из какого-то отдаленного монастыря выписал. Хотя – какие они монахи? Убийцы, самые что ни есть отъявленные душегубы.
Однако не спасли они своего хозяина, не защитили. А всего и потребовалось, что дымка под дверь хорошо подпустить.
Не хотелось, конечно, вести Чена именно сюда, в чудный уголок чистоты и уюта. Ну да куда деваться? В управление тащить никак невозможно; там полковник Карвасаров непременно спросит: а как это получилось, милостивый государь, что у господина Чена загорелся подвал как раз в тот момент, когда и вы там поблизости оказались?
Что тут ответишь?
В общем, дабы не рисковать, пришлось вести Чена сюда. И, слушая сбивчивый рассказ совершенно ошалевшего после угара китайца, Грач еле сдерживал в душе мстительное греховное удовольствие.
То-то, луноликий! Шутки шутить с Грачом?
Проговорили долго, более часу. Теперь Грач сидел перед раскрытым окошком, слушал позднего соловья и размышлял, как же поступить далее.
Много чего наболтал толстый китаец Чен.
Говорил, будто в городе среди китайских чиновников зреет заговор. Будто бы, почувствовав слабость русских, решили они прекратить существование железнодорожной полосы отчуждения, а собственно КВЖД прибрать к рукам – со всеми постройками, депо, мастерскими, путевым хозяйством, службой тяги и вагонным парком. Все как есть. Только без русских. И-де собираются провернуть это в самое ближайшее время, так как понимают, что слабость нынешней администрации – временная, и адмирал Колчак, взявшийся за дело с умом и старанием, скоро так повернет, что еще неизвестно – уцелеют ли китайские мандарины и на нынешних-то своих местах. Новая вооруженная сила под его руководством растет не по дням – по часам; и скоро будет у адмирала настоящая армия, с бомбами, пушками, флотилией и даже со своей авиацией. Тут уж союзники из Европы должны постараться, прийти на выручку царю Николаю да и всей России.
Грач при этих словах поморщился – во-первых, сказанное и так было ему прекрасно известно. Кроме того, он знал цену помощи заокеанских господ. Каждая винтовка была оплачена русским золотом, и, чем дальше, тем больше золота требовали союзники. Получаемое военное снаряжение в прямом смысле становилось золотым. А до русского императора им нет никакого дела; главное – не упустить собственный шанс в коллективной дележке русского пирога.
Впрочем, для сыскной полиции это никакой значимости не имеет. Пускай господа из военной контрразведки в грязном белье копаются. Грач им тут не помощник. Агентессу, кровью и потом полиции добытую и заарестованную, контрразведчики себе забрали? Забрали. А что в ответ? То-то. Мы, дескать, белая кость, а вы там – темное царство. Ну, в таком случае, и разбирайтесь самостоятельно со своими заговорщиками, подпольщиками и прочей политической дребеденью.
При мысли о госпоже Черняевой (будем откровенны: про себя чиновник для поручений Грач называл ее просто Женечкой) стало одиноко и как-то тоскливо. Разве за водкой послать?
Но Грач вспомнил, что вечером еще идти в присутствие, и, вздохнув, отказался от этой мысли.
Что там еще наболтал Чен?
Говорил он о неком японском отряде, который будто бы еще со времен войны ищет в маньчжурских лесах какое-то снадобье для своего императора. Упомянув об этих японцах, Чен прямо позеленел – вот до чего испугался. Грач-то сперва решил, что Чен слишком наглотался дыма. Но потом понял: не в том дело. Похоже, китаец говорил правду. Или, во всяком случае, верил в то, что сказанное –
По его словам, это были настоящие черти: стригли головы людям направо-налево. Кажется, у них даже и прозвище было такое среди местных-то – «стригуны». Японцы приходили в деревню, собирали людей, пытали. В смысле – спрашивали, не здесь ли укрыто чудесное снадобье. А после уходили, никогда не оставляя свидетелей.
Так говорил Чен. Что с него взять? И ведь не возьмет в голову мысль: если не оставляли свидетелей, то откуда ж теперь про эти дела сам Чен знает?
Грач саркастически его об этом спросил, но китайца сей вопрос оставил вполне равнодушным. Он только пожал плечами. Дескать, какое это имеет значение? И пошел чесать дальше.
