Я уже приготовился что-то красиво соврать, но вдруг понял, что ведь я – иностранец.
– Извините? – с предположительно славянским акцентом спросил я его.
– Зачем… вы… приехали… в США? – терпеливо повторил офицер Скотт.
– Туризм, – по-русски ответил я. – Туризм и путешествия.
Очевидно, Скотту я не понравился, но он все-таки клацнул штемпелем и хмуро протянул мне паспорт. Я прошел через турникет и покинул Америку.
– Вот это я понимаю «путешествовать налегке»! – Анна пнула хищным остроносым сапогом мою дорожную сумку. – Ну, как ощущения?
Она кивнула на паспортный контроль.
– Уже неодолимо хочется водки и в баню, – буркнул я, засовывая паспорт в задний карман.
– Бани на борту нет, а вот водки – залейся. Да, – как бы между прочим добавила она. – Приятеля твоего, Бузотти, пристрелили. Час назад.
– Тони? – опешил я. – Кто?
– Какой-то исламист. Прямо во время интервью в книжном магазине. В Нью-Йорке. – Анна тронула меня за локоть. – Пошли. У нас вылет через семь минут.
Мы спустились вниз, погрузились в обшарпанный автобус. Шофер закрыл дверь, и мы плавно покатили по аэродрому. Кроме нас, в салоне не было никого. Я бросил сумку на продавленное сиденье, сел, засунул руки в карманы куртки. На грязном резиновом полу валялся оброненный доллар, смятая зеленая бумажка. Тони Бузотти, надо же! Пройти сквозь ад всех этих дерьмостанов и дать себя подстрелить в каком-то «Барнс-энд-Ноблсе» где-нибудь на углу Бродвея и Пятьдесят пятой. Надо же!
Анна кинула сумку на сиденье, плюхнулась напротив. Зевнула, скрестив ноги, вытянула их в проход. Сапоги на ней были из чешуйчатой изумрудной кожи, которая мне смутно что-то напоминала.
– Игуана, – словно прочитав мои мысли, сказала Анна. – Кстати, я чуть было не обратилась к Бузотти. Вместо тебя. Забавно, да?
Она усмехнулась. Я продолжал разглядывать ее сапоги.
– О! Гляди, доллар! – Анна наклонилась, подняла бумажку и сунула в карман.
Автобус, сделав плавный вираж, затормозил. Двери зашипели и раскрылись. Перед реактивным «Гольфстримом», изумительно белым, словно выточенным из фарфора, выстроился экипаж – два красавца-пилота и голенастая стюардесса с лицом румяной дуры. На всех троих была какая-то цирковая униформа малинового цвета, щедро декорированная золотым шитьем.
– Юдашкин! – гордо сказала Анна.
– Да я уж вижу, что не Ральф Лорен.
Она проигнорировала мой сарказм, обратилась к одному из пилотов:
– Как погода, Сережа?
– Над всей Атлантикой безоблачное небо, Анна Кирилловна! – радостно доложил пилот Сережа и, прищелкнув каблуками, лихо отдал честь.
Я подумал, что в следующей жизни мне тоже надо будет устроиться вот таким вот ярмарочным летчиком, развеселым чертякой в золотых аксельбантах, а не шастать по странам с мерзким климатом, подставляя задницу под пули религиозных экстремистов. В следующий раз.
– Как аппарат? – Она кивнула на лайнер.
– Супер, Анна Кирилловна! Зверь!
– Я весной купила этот, – пояснила она мне. – До этого у меня был «сотый», он по прямой через океан не дотягивал, приходилось пилить через Гренландию с дозаправкой в Гантере. Сплошной геморрой, короче.
– Да, это, конечно, тяжело.
– И ты представляешь, на эти, новые «гольфы» – очередь! Как на «жигули» в совке!
– Надо же! – Я сделал круглые глаза, негодуя добавил: – И откуда у людей столько денег?
Она чуть заметно покачала головой, с материнским укором поджала губы и отвернулась от меня.
– Сережа, над нашими островами можно будет пониже пройтись? Хочу гостю показать, – не глядя, она мотнула головой в мою сторону, – с высоты птичьего, так сказать.
– Будет сделано, Анна Кирилловна! – Ряженый чертяка снова прищелкнул, потом, церемонно выставив руку, пригласил: – Прошу на борт!
Я проснулся от немилосердно яркого света – в иллюминатор с лазерной точностью бил солнечный луч; само светило с угрожающей торжественностью выплывало из-за кривого горизонта. Очень хотелось пить, от водки и икры во рту было сухо и горько. Мы едва оторвались от земли, как Анне взбрело в голову отпраздновать «возвращение блудного сына на родину». Тот факт, что мы направляемся не в Россию, а в Хорватию, ее не очень беспокоил. Она потребовала, чтобы я выпил «штрафную». Я не стал отнекиваться, хотя «штрафной» оказался здоровенный фужер, в который влезла треть бутылки.
Стрелка моих часов подбиралась к одиннадцати, значит, в Европе было около пяти. Значит, в Европе уже наступало утро.
