По берегу, вдоль реки, я обогнул деревню, выбрался на кривой, битой глины, проселок. Быстро рассветало. Небо из коричневого стало пепельным. Деревья, крыши хибар, телеграфные столбы, бесконечные заборы казались черной аппликацией, плоской и мертвой. На несколько минут мир потерял все краски – трава, дорога, листья деревьев – все было серого цвета. Я взглянул на ладони – они тоже были серые.
Свернув с улицы со странным названием Стадион на улицу Калинина, я вышел к железнодорожной станции. Здание вокзала, старое, из красного кирпича, было крест-накрест заколочено двумя досками. Все стекла в узких окнах были выбиты с какой-то удивительной старательностью.
По щербатой лестнице я поднялся на платформу. Подошел к краю, безмолвные рельсы, сияя тусклой сталью, безнадежно уходили в перспективу. Пахло мазутом, шпалами, железом. Я пошел по перрону, лениво пиная мелкий мусор.
На лавке под навесом сидела женщина с пышными волосами желтого цвета, пацан лет шести спал, уткнувшись ей в живот. Я тихо присел рядом, спросил:
– Когда на Москву электричка?
– Чего, заблудился, сердешный? – Она подозрительно оглядела меня. – Накеросинился поди вчера?
– Было дело… – уклончиво ответил я.
Она с материнским укором поджала губы. Женщине было за тридцать; несмотря на ранний час, румяна, помада и прочая боевая раскраска были наведены безукоризненно. Я вспомнил слова Розалин про женские лица и посмотрел на руки. Руки у женщины были хорошие, добрые.
– В пять десять, – после паузы сказала она. – Раньше была в пять ноль-ноль, но ее отменили.
– Спасибо.
Я взглянул на часы, откинулся и закрыл глаза. Больше всего на свете мне хотелось забыть всю эту мерзость – минувшую ночь, Тихого, Анну.
– А мы вот в «Детский мир» с утра пораньше. Чтоб к открытию. Надо и форму, и портфель. Первый класс… Сам-то из Москвы? – спросила тетка. – Или откуда?
– Не из Москвы, подальше будет. На самолете добираться.
– На самолете, – передразнила она меня. – И чего вам, мужикам, дома не сидится? Шило в жопе у вас? Вот какой бес вас гоняет помелом неведомо куда?
Я открыл глаза, пожал плечами.
– А сам-то женат? – хитро глянув, спросила она.
– Женат.
– Дети есть?
– Двое, дочке семь, парню двенадцать.
– Фотографии нет?
– Нет фотографии…
– Эх, мужики, – безнадежно махнув рукой, вздохнула она. – Все вы одинаковые.
Я улыбнулся. Понуро опустил голову, соглашаясь с приговором: что-то с нами и вправду неладно. Она опустила руку, ласково погладила сына по белобрысому затылку, задумчиво и едва касаясь – чтобы не разбудить. Шея мальчишки была совсем белой, его явно только накануне постригли. Он что-то пробормотал во сне, взволнованно и серьезно: наверное, там, во сне, собирался нырять с какой-то страшной кручи или гнал сломя голову на велике. Или бледнолицым удалось взять в плен вождя могикан. Или пиратский корвет уже развернулся левым бортом и сейчас даст залп из всех орудий.
А ведь где-то есть – не может не быть! – вселенная с таким же полустанком и с такими же мертвыми рельсами, уходящими из ниоткуда в никуда, с таким же пустым перроном и лавкой, на которой сидит моя мать и гладит меня, спящего. И я так же взволнованно бормочу, потому что мне снится жуткий сон про Тихого, Анну, ночную вертолетную атаку. Рука матери, легкая и ласковая, и шепот: «Не бойся, это тебе снится. Не бойся, я тут».
За моей спиной из кустов робко зачирикала какая-то птаха. Она повторяла одну и ту же фразу, повторяла неуверенно, точно рассуждала сама с собой. Небо, до этого мышино-серое, посветлело и вдруг стало нежно-розовым. Это было похоже на чудо. Волшебная зефирная дымка стала густеть, набирать силу. Я задрал голову и стал наблюдать – не каждый же день тебе показывают чудеса. Да и времени у меня было навалом, до первой утренней электрички оставалось еще двадцать минут.
Милая моя, прости меня. Прости за то, что наша жизнь сложилась не совсем так, как я того хотел. И совсем не так, как хотела ты. Прости. У нас, русских, есть дурацкая привычка просить прощения, когда это уже не имеет никакого значения. Ты, впрочем, и без меня знаешь, что мы не самый логичный народ на свете.
У меня скверное предчувствие, что на этот раз выкрутиться мне не удастся, что моего везения осталось совсем чуть-чуть, на донышке. Как в детстве бывало с вареньем. Или со сгущенкой. Оглядываясь назад (прости дурацкий штамп), могу сказать, что мне не страшно, я думал об этом много раз, ведь смерть была частью моей профессии. Мне не страшно, лишь немного грустно. И хватит об этом – давай я лучше расскажу тебе что-нибудь. Какую-нибудь чепуху, чтобы ты запомнила меня веселым и беззаботным.
Помнишь тот день в Аннаполисе – это было наше третье свидание. Помнишь тот день? Пронзительно-синий, синий до звона. Он у меня так и отпечатался – синий с белым. Жаль, что я не художник, – это был такой волшебный синий цвет!
