правомерности. Никогда старое учение, как таковое, не порожда-
ет в более поздней эпохе нового образа жизни, а это новое
возникает в сфере личного и общинного существования. Его
появление здесь означает глубокое изменение, несмотря на упор-
ное сохранение традиционных форм. При своем возникновении,
а иногда в еще большей степени на последующих стадиях раз-
вития новое ассимилирует старое учение и ссылается на него,
даже усматривает в нем свое собственное начало. Конечно, эле-
менты этого учения уже при жизни основателя кажутся органи-
чески слившимися с его собственным религиозным опытом, но
именно в тех модификациях, которые характерны для него и для
начинающегося при нем нового образа жизни. В последующих
поколениях ученики и ученики учеников подчас отступают от
этой модификации, когда начинает главенствовать доктрина,
ставшая эпигонской, но уже в ближайшем поколении она может
обрести возобновленную жизненность и силу.
Можно проследить в деталях, что именно так обстоит дело
с хасидизмом и его отношением к каббале* (главным образом,
к более поздней, "лурианской"*). Тот, кто верен своей особой
задаче действовать "избирательно", определенно знает, что ему
нужно включать в свою работу, а что, бесспорно, предоставить
исследователю, следующему закону исторической точности.
Были высказаны возражения по поводу того, что мое изобра-
жение и истолкование хасидизма в значительной мере основывает-
ся на собрании его легенд и что оно пренебрегает теоретической
литературой, возникшей задолго до них, а именно в период
"действительной продуктивности хасидизма"; выражением его
продуктивности якобы как раз и была теоретическая литература,
тогда как сборники легенд возникли по большей части почти
пятьдесят лет спустя после периода "творческой продуктивности".
Чтобы проверить утверждения о позднем появлении легенд
в хасидизме, необходимо, как мы вскоре поймем, более подробно
рассмотреть религиозно-историческую и литературно-историчес-
кую форму, в которой нашло свое выражение данное проявление
хасидизма. Я характеризую эту форму как легендарный анекдот.
Речь идет о коротких и совсем кратких историях, которые почти
всегда основываются на высказываниях учителя - основателя
"мистического" учения; в них рассказывается о событии, давшем
повод для какого-нибудь высказывания.
В истории религий, насколько я знаю, есть только три приме-
ра полного проявления указанной формы: это собрания легенд
суфизма, дзэн-буддизма и хасидизма'.
Как суфизм, так и дзэн (хотя оба направления имеют значи-
тельные теоретические произведения) ставят легендарные рас-
сказы в центр религиозно-исторического процесса.
Необходимо решительно подчеркнуть, что я никоим образом
не веду речь об истории мистики как таковой, а лишь об особого
'Собрание францисканских легенд не упоминается здесь из-за особенностей
своего возникновения. Скорее можно было бы привлечь к рассмотрению оп-
ределенные даосские тексты. Однако они представляют собой, в сущности, при-
тчи, а не анекдоты.
рода явлениях в ней. С общими высказываниями этого рода,
к которым хотят присоединить мои собственные, я не могу
согласиться. Если, например, Тор Андре' заявляет об опасности
непонимания теологией религий, что представляется ему наи-
более убедительным, когда речь идет о мистике, то я усматриваю
здесь непонимание специфики. Кто отважится дать оценку клас-
сическим даосским рассказам, сравнивая их с текстами, которые
приписываются Лао-цзы, или столь смелым произведениям не-
мецкой монастырской мистики, как история сестры Катри*, срав-
нивая их с проповедью Майстера Экхарта? Эти примеры ясно
показывают, что надо проводить различие между двумя родами
мистики. Тот, который я имею ввиду, принадлежит к историчес-
ким явлениям, своеобразие которых обнаруживается самым не-
посредственным образом в их реализации, а вместе с тем и в собы-
тийной сфере.
Сравним между собой две представительные фигуры ислам-
ской мистики: богослова аль-Джунайда, сыгравшего определяю-
щую роль в эволюции доктрины, и аль-Халладжа, объявленного
еретиком из-за его учения об идентичности и на этом основании
казненного. Они были современниками. Что касается первого, то
сохранилось многое из созданного им учения. Второй помимо
своих стихов известен только в устной передаче. Эти устные
высказывания известны по сохранившимся рассказам о его жиз-
ни, которые полны его изречений. Не может быть никаких сомне-
ний в вопросе о том, кому из этих двоих суфизм обязан подлин-
ным вкладом в его развитие. И это касается как его раннего, так
и его позднего периода. На языке современной философии это
можно выразить так: почему у суфиев свойственное им отноше-
ние к Богу, в сущности, столь экзистенциально и связано с кон-
кретным существованием, что применительно к нему не уместны
никакие теоретические рассуждения. А ведь мы располагаем сви-
детельствами суфиев, которые намекали или же открыто предо-
стерегали о таящейся здесь опасности. Один из них сообщал:
когда Бог благожелателен к своему слуге, он распахивает перед
ним врата для деяний и закрывает перед ним врата рассуждений.
