Рассказывает еврей, и зуб на зуб у него не попадает, что Хаим-Иона Вительс уж давно вышел из дому. Перед дорогой со всеми прощался, несколько человек из нашего сословия провожали его за город до леса. У леса остановились и, как полагается, выпили. Рассказчик и сам при этом был. Еле упросил, чтоб его допустили… Затем Хаим-Иона углубился в лес, а прочие вернулись домой.
— Нет его! — говорит народ.
— Кого? — спрашивает гость.
— Что ты с ума спятил? — взъелись окружающие. — Желаешь еще ведра холодной воды? Хаим-Ионы нет!
— Он, значит, — отвечает дрожа еврей, — или заблудился, или заболел в пути, или дикий зверь…
— Заткни свою глотку! — цыкнула на него компания. Решили дать знать «старцу». Дать знать!.. Точно «старец» нуждается в том, чтоб ему давали знать. Но приличие требует, внешне все должно обстоять естественно. Притом, надо же позаботиться о канторе…
Выискали особенно приближенного человека, потому что в последние дни перед Новым Годом не всякий дерзал к «старцу» входить с долгими разговорами… Войдешь, поклонишься, произнесешь привет — и убирайся, речей заводить не моги… До самого Вербного дня. Таков был обычай. Но по такому случаю! Выискали нужного человека, и тот решился пойти. Вошел он к «старцу» в комнату. Прикрыть за собою дверь вплотную народ ему не дал. Кто-то всунул нарочно ногу. Народ стоит за дверью и прислушивается…
Слышат они: приближенный подошел; старец произнес что-то тихо; потом до них донесся конец библейского стиха: «Обременение ваше, тяжесть ваша и пререкания ваши»… Затем несколько слов об отчете души… что самый великий, как и самый малый должен дать отчет пред Новым годом в деяниях души своей… и начало притчи о царе. Самое притчу им не пришлось услыхать, потому что в последние годы свои «старец» говорил весьма тихо… Теснятся ближе к двери; видят: старик сидит, опершись головою на руку, очень усталый, (он таким был уже до самой блаженной кончины своей), большие очки на лбу, вторая рука на книге Зогара…
— Однако, — услыхали они слова старика, — что тебе нужно?
Приближенный начинает рассказывать, что Хаим-Ионы еще до сих пор нет… говорит про приезд еврея… про разговор с ним. Выслушал «старец» и молчит. Все видят, что ничего нового ему не сообщили… Затем он вздохнул; поняли, что старик огорчен. Тогда приближенный пробормотал будто про себя, но настолько громко, чтобы «старец» расслышал: «Хаим-Иона — отец семейства». «Вероятно!» — ответил старец.
— Кто же, — спросил уже без обиняков приближенный, — будет стоять пред амвоном?
А старец ответил:
— Глупец, ведь он может еще придти!
Едва он произнес эти слова, как появился сам Хаим-Иона Вительс. Толпа за дверью расступилась и дала ему дорогу. Хаим-Иона, ни с кем даже не поздоровавшись, с сияющим радостью лицом и сверкающими глазами вбежал к «старцу».
— Ребе, — воскликнул он, — Господь явил свою помощь! Я здесь!
Даже голос дрожит от радости.
Но случилось нечто такое, чего не дай Бог никогда больше.
Старец поднял голову и взглянул на Хаим-Иону острым и холодным взглядом На легкомысленнейшего из легкомысленных так не глядят. Потом встал во весь свой рост, точно дерево вдруг выросло из земли… Не отвечая на привет гостя, нарочно заложив руку за спину, он крикнул:
— Прелюбодей!
Волосы у всех дыбом стали. А Хаим-Иона Вительс, упал, точно сраженный громом..
Народ растерялся. А старец снова уселся и говорит тихим голосом
— Возьмите его, внесите в синагогу, приведите в чувство, и пусть он перед вами покается…
Так и сделали.
Когда Хаим-Иона Вительс немного пришел в себя, и его усадили на скамью, это был уж вовсе не прежний Хаим-Иона… Черен, как земля, впавшие глаза горят, как в лихорадке, или, как, упаси Боже, у одержимого бесом, а на белых губах показалась пена. Голову пришлось народу поддерживать, не то расшибся бы: так он дрожал. А когда этот человек раскрыл свои побелевшие губы и заговорил, то и голос будто другим показался.
— Добрые люди! — бормочет он просительным, за душу хватающим голосом. — Добрые люди! Я — не прелюбодей!..
Но он, оглядываясь, видит, что нет ему веры, по глазам видит. И стал он просить:
— Люди! Ведите меня к святой скинии!
Присягнуть желает. Но разве ему дадут присягать, когда «старец», явно обозвал его… И народ говорит: «Желаешь рассказывать? Рассказывай, только без присяги»…
И начал он свой рассказ. Голос его время от времени обрывается; а глаза умоляюще смотрят на народ. Он рассказывает, — Все диву дались от его рассказа.
