Авантюрный роман о приключениях в первой четверти XI века с периодическими перемещениями на тысячу лет спустя. Тематическое продолжение «Большой ловитвы», «Сходника» и «Сходника-II». Суровый юмор, ласковая сатира. Протяженный ассоциативный ряд. Нелинейный сюжет. Праздные суждения, сомнительные смыслы, «те еще» выводы.Покушение на Тутанхамона. Дипнон от Сирроса. Скучает ли Парамоша? Младший учетчик Елпидифор. Спасение Асадуллы. Роковая беспечность Олоферна. Похищение Ясны. Песнь о батыре Ежове. Вятичи и лесная нечисть. Как опочил Эфраим. Благородный евнух. Разные годы – разные свободы! Кому чернить носы? Халявщик и изменник. Место утайки дактиллиона. Хазары воочию. Вознаграждение: LXXXX номисм! Старший дознаватель Феофилакт. Отчего преуспевал Робинзон. Побег на Подоле. Предостойная и священная сажа. Злоключения и радости Чичак. Командир памфила «Ганимед»…Место действия: Земля вятичей, Тмутаракань. Багдад, Авидос, Киев, Эгейское море.
…В самом искреннем удовлетворении собой, а отчасти и упоении, Молчан возвращался с медовой ярмарки – первой из трех ежегодных в Земле вятичей. Главная из них приходилась на третий месяц лета – в день, еже пчелы прекращали переносить медовый взяток с цветов. А завершался лишь первый.
Должно заметить, что у нашего героя были все основания для мысленного самолюбования: от выведывания у Добролюба, помогавшего торговать медом своему старшему брату – бортнику изрядного умения, он получил намного боле, нежели надеялся.
Ведь столь поведал ему сей, чья повозка первой подъехала к ограбленному обозу с мертвяками по обе стороны – из оборонявшихся и нападавших, что можно было сразу же объявлять в розыск и лиходея Шестака, и начальствующего над тем.
Тем паче, приметы Жихоря, прозываемого и Берсенем, а вечор выяснилось: и Гамаюном, были Молчану ведомы, едва ль ни наизусть.
Что располагал он прежде? Тем, что без утайки доложил на допросе донельзя струхнувший покойный Цукан – со ссылкой на Балована, земляка брата-шесть и брата-осьмь, из разговора того с Осьмым, а и сей – уж мертвяк.
Совокупно, выходило изрядно!
Лиходей Шестак носит на челе обширный шрам. Владеет личной собственностью: кузней с тремя мастерами и справным домом – с баней и малой конюшней. Держит место в торговом ряду, где продают гусей и уток, а стало быть, скорее всего, разводит их. Увлекается шалавами – бывает, что и по трое возит их на своей двуконной повозке, на радость городищенским обывателям особливо предпочитая Желану и Зорицу. Катает гулявых и на своей лодке,
Строго бая, с подобным набором сведений можно было вполне обойтись и без сведений от Борзяты, посланного на брега Клязьмы для розыска родичей Шестака и брата того Осьмого. Заодно и выведать его нонешнее прозвание. Ведь не было сомнений в том, что сей убивец в прошлом переменил и имя! Однако в многоходовой комбинации, задуманной нашим героем, было решительно невозможно обойтись от Борзяты! – равно и дойти до Твердилы.
Был и еще повод возрадоваться: означенный шрам приключился от раны, нанесенной Шестаку при том налете у волока на Ламе, и место его не оставляло отныне секрета. «Непременно пригодится сие!» – прикинул Молчан. И не ошибся он…
Ибо поведал Добролюб: услышав стон из придорожных кустов, приблизившись и увидев раненого, он и товарищ его подумали, что сей – из пострадавших обозных. А сразу и выяснилось: издыхает один из злодеев. Пред кончиной своей он пребывал в озлоблении на собратьев по разбойному промыслу, а именно: на главаря, прозванием, помнится, Гамаюн и его пособника, прозванием…
Тут затруднился Добролюб, лишь то поведав, что позабытое им прозвание напоминало некое число. «Не Шестак ли?» – резво вопросил-подсказал Молчан.
И оказалось: пособник и точно прозывался Шестаком, а до оного налета издыхавший полагал его своим другом. Даже успел перевязать свежую рану на челе того, а дале – сам рухнул от дубины одного из обозных. А не дождался он подмоги! Понеже, едва в себя пришел, увидел над собой того Шестака с кистенем, высказавшего: «Не серчай, а приказано мне Гамаюном. Не могу ослушаться!». Вслед, став для удобства на колено, хватил его кистенем…
Тут Молчан прервал вспоминания об исповедальных признаниях отходившего, воспроизведенных Добролюбом, ведь окончательно утвердился он: по возвращении будет чем поторговаться с Твердилой, начальствующим над внутренним сыском Земли вятичей!
Хотя, рассудил Молчан, и тот не похвалит вслух.
«Точно не воздаст! – подумал он с огорчением. – Ведь все – таковы. Сколь ни геройствуй, никто не воздаст полной мерой! Лишь сам – себе…
Елико лет с Доброгневой, а часто ли одобряла мя на людях, и даже наедине? За любое лето, кое проводил в ловитвах, возвращаясь со знатной добычей, выходило не боле, чем перстов на одной руце. А на укор за то, вечно возражала, что хвалит в душе, а вслух – остерегается, дабы не возгордился он.
Никому не нужны похвалы, кои токмо в душе, а не снаружи! Вот попреки – тем бы и точно лучше оставаться в душе ея, не изрыгаясь на мужа.
А Чичак – никогда не забуду то, щедро нахваливала вслух мои ловитвенные подвиги, да и любовность ярую…».
Не утаим, что Молчан являлся, в своей экстравертной сущности, тщеславным лицедеем-премьером, мнившим себя токмо на первых ролях и обожавшим бурное одобрение. А за отсутствием оваций вынужденно довольствовался внутренними аплодисментами самому себе, укрепляясь в мизантропических убеждениях и констатируя явное несовершенство тех, коим, в силу природной ущербности человечьего рода, не дано оценить его таланты во всей безмерности их.
Тут объявился внутренний глас. И встрял:
– Сия, якобы щедрая, отнюдь не бочонок меда, в подобие того, что везешь на угощение домашним!
Не впадай в заблуждение! Намедни выведывал я у присного знакомца в астрале, а он надзирает над некоей страной, южной, и его подчиненные ведают о всех тамошних и прибывших.
Он запросил, и ему доложили. А третьего дня наново вошел я в телепатический контакт с ним, все и растолковал мне.
