Но кто думает о чужих детях? Воину дорога его лошадь, и, оберегая её от случайной раны, свистит сабля. Теперь в траве разлом коленей, обрывки платья, и поспешно ёрзает насильник, и никто не ответит, за что наказана мать-вдова. Одни дома горят, другие стоят величавые и тихие, скот уже выгнали, да его не так много в осаждённом городе. Воины ищут серебро, допытывают о золоте, накинув удавку на шею мужчины. Рядом ползает жена. Она уже отдала всё, но воинам кажется — утаила.
А дальше по улочке, прибрать некому, лежит лошадь и мёртвый всадник. Ужасно то, что его тело и шея лошади пробиты одним копьём. Бросали с двух шагов. Видели, что безоружен, а всё ж бросили. Настолько силён удар, что сулица прошла сквозь человека и пришпилила его к шее обречённого животного. Потом уж добили лошадь. Сжалились. Оттащить с дороги не догадались. Да и зачем? В море гибели это лишь капля. Молодые грудастые девки, чьи соски мокры от жестоких ласк, пользуются у солдат особым почётом, их забирают надолго, делят с соратниками, а младенцев, ползающих близ пустого жилища, топчут кони. Зачем ребёнку мучиться и подыхать с голоду? Много ли проживёт орущее дитя, ворочаясь среди мёртвых псов и обрубленных рук, среди сизых внутренностей родителя или деда?
Разве такое забудешь?
— Отравить? — повторил князь и глянул на старика. — Что ж ты своих хозяев холил? Разве не они принесли вам беды?
— Наш князь за народ радеет... — возражал старик. — Потакать вам, грабителям, не хотел!
— А кому хотел? — зло спросил Владимир. — За народ! Был бы запевала, а подголоски найдутся. Даже дурню понятно, что в одиночку от всех врагов не отбиться! Нам медь пожалел, а ведь мы и хазар, и печенегов к вам не пускали! Зато кочевникам золотом платил! Верно?
— Ежели ты такой мудрый, сам князю скажи! — отмахнулся старик. — Нам всё одно служить, спину гнуть! Бьёт лошадь задом и передом, а делу идти своим чередом.
— Скажу, скажу. Поглядишь, — ответил Владимир.
Когда рать взяла своё, когда дым выдохся и трупы распухли под солнцем, Владимир вывел свои тысячи из города. Пленники, некормленые, злые, полные дурных предчувствий, стояли, ожидая его решения.
Но и они смолкли, узрев князя тверского и воеводу. Владимир на белом коне приблизился к пленным. И каждое его слово передавали по рядам, по волнам внимающих голов.
— Сколько раз мои гонцы кричали вам, упрямцы, что пора подумать о единстве? Сколько дней я ждал, что вы отбросите гордыню?! И что? Разве вы не видели нашей силы?! На что надеялись?!
Владимир придержал коня, который выказывал недовольство, а затем ослабил поводья, и конь важно зашагал вдоль плотных людских масс, прислушиваясь к голосу хозяина.
— Может, кто не знает? Ваш князь, ваши воеводы надеялись, что Киев обсядут кочевники, что нам не хватит времени. Им радость, когда нас терзают печенеги! Мы же вороги. В кривом глазу и прямое криво. Таково наше братство?!
Но вот мы взяли город! Чего вы ждёте от захватчиков?! Милости?! Добра?! А вы покорились по-доброму? Нет. Потому что служите князю. А князю нечего терять! Сейчас вы пойдёте хоронить близких. А он заплатит выкуп и будет посадником!
Владимир, указывая обнажённым клинком на князя тверского, подъехал к нему и спросил:
— Так, князь?! Станешь посадником?!
Тот отвернулся, окинул взглядом сгрудившихся пленников и не ответил. Не успел. Сверху опустилась острая искра, мелькнула, и правитель упал на траву. Вскоре тело, приковавшее внимание всех воинов, затихло.
— Нет. Не станет. — Владимир проехал меж рядами и завершил речь: — Я казню ваших старшин! Они ответят за упрямство. Вас же отпускаю... всех! Кто хочет мстить, бегите к печенегам. Кто будет служить земле русской, становитесь в дружину! Своих не обижу! И не предам, как ваши правители! Но помните: в другой раз пощады не будет. Хватит крови на славянской земле. Хватит!
Владимир двинулся к Киеву.
Лето кануло. Принесло схватки и победы, но ведь ни одна победа не даётся без жертв. Память впитывает кровь лучше всякой тряпицы, а все вместе: и кровь, и погибшие — укор ему, неумелому воеводе. Ибо даже одна смерть близкого человека — событие. А полегли сотни! Те, кто доверил ему жизнь! Выходит — обманул? Он отнял всё, не дав взамен ничего? Вот в памяти место боя у реки, переправа, грязь, торчащие стрелы и тела. Они, его соратники, прижались к земле, сливаясь с нею, став неподвижными, как холмы, лишь ветер ворошит рубахи, дёргает кромки византийских плащей, швыряя пыль в остекленевшие очи. Страшно видеть такое.
И поневоле вспоминаются уроки Кима. Его неторопливые вопросы: что стоит жизнь? Какова цена власти? Во имя чего позволено убивать? Кем позволено?
Следом за войском тянется обоз. Потому что усталым воинам нужен обоз, нужна снедь, нужна помощь. А ещё катятся медленно, едва поскрипывая на кочках, возы с ранеными.
Шли не так споро, как хотелось. Давала себя знать усталость. И торопить, подгонять ратников нельзя, и бросить свою же рать неловко. Потому и плелись, как могли.
В Киеве удивил Претич. Мог сбежать, мог скрыться, но нет. На что рассчитывал?
