Не каждый отважится пройти свой Путь до конца. Особенно — если это Путь в Небытие и предстоит увлечь по нему любимую женщину…Кром Меченый, Нелюдь и слуга Бога — Отступника, скорее откусит себе язык и истечет кровью, чем обречет леди Мэйнарию, баронессу д'Атерн, на такую судьбу. Ведь благородство — это свойство характера, а не крови. Хотя у простолюдина Крома, по кличке Меченый, оно как раз в крови. Но поможет ли благородство принять самое важное в его жизни решение? Остановиться в Шаге от цели и тем самым нарушить клятву, данную Двуликому, или пойти до конца?..
…Протиснувшись сквозь прутья покосившегося плетня, донельзя грязный полуторагодовалый хряк забавно пошевелил пятачком и, хрюкнув, с деловым видом отправился исследовать соседский двор. Заглянул в рассохшееся ведро, обнюхал пыльный мешок из-под муки, сделал шаг в направлении обглоданной кости, валяющейся рядом с собачьей конурой, увидел хмурую морду ее обитателя и замер.
Дикая помесь ларранской сторожевой и волка лениво оторвала голову от передних лап и предупредительно рыкнула.
Хряк презрительно фыркнул и взрыл землю правым передним копытцем.
Не ответить на вызов пес не смог и, в мгновение ока оказавшись на ногах, молча рванул в атаку.
Короткий разгон, прыжок — и подранный свиненок, истошно визжа, бросился наутек. Но не тут-то было — вошедший в раж преследователь вцепился ему в загривок и коротким, но мощным рывком могучей шеи сбил хряка с ног.
Массивная трехведерная колода, ненароком задетая кем-то из них, перышком отлетела в сторону и зацепила рогатину, подпиравшую веревку с вывешенным на ней бельем. Полощущееся на ветру тряпье мигом оказалось на земле, а через пару ударов сердца по одной из простыней пронесся окровавленный, оглушительно верещащий хряк…
…Добрых минуты три ларранский ублюдок творил со своей жертвой что хотел, а потом в покосившемся сарае раздался возмущенный вопль, и во двор вылетела тощая, похожая на скелет, обтянутый кожей, молодка лиственей эдак восемнадцати — двадцати.
Увидев, во что превратилось ее белье, девица побагровела от бешенства, уперла в бока кулаки и заорала на всю Черную Слободу:
— Малашка, курица ты нетоптаная! Ты че там, спишь, шоли? Разуй бельма, овца колченогая, — твой вшивый боров рвет мое белье!!!
— Это я-то нетоптаная? Да я Найяру родила раньше, чем тя от сиськи оторвали!!! — донеслось из-за плетня.
— Борова забери, ты, тугоухая старуха! Он мне уже все белье изгваздал, слышишь?!
— Кто старуха, я старуха? Да ты на себя пасмари!!! На тя без слез не взглянешь — вон — а, одни кожа да кости! Потому — та на тя даж плешивый кобеляка не позарится!
— Да ты че? Правда, шоль? А чей — та вчерась, кады я Мутьку доила, твой через забор пялился та — й вздыхал, як телок увечный?
В соседнем дворе что-то громыхнуло, и над плетнем показалась голова и плечи дородной бабищи, выглядящей вдвое старше молодки:
— Эт хто, Анвирка, шоль?
— А хто ишо у нас плешивый кобеляка?
— Да ты… ты… да я те ща, вертихвостка кривоногая, все космы — т нечесаные повыдергаю!
— Грабли коротки!!!
— Эт у меня — т коротки?!
— И у тебя, и у твоего Анвирки…
…Поняв, что бабская свара вот — вот перерастет в потасовку, Бельвард презрительно поморщился, отвернулся от окна и… наткнулся взглядом на невесть откуда взявшегося в комнате Слизня:
— Ты уже вернулся?
— Да, ваш — мл — сть… — кивнул Серый[1]. — Только что…
— Ну и?
— Приехал…
Юноша взвыл:
— И ты молчишь?!
— Я позвал, ваш — мл — сть, а вы не услышали…
С ненавистью покосившись на окно, за которым продолжалась перебранка, Бельвард сжал кулаки и с огромным трудом заставил себя успокоиться:
— Взяли?
— Да…
— Тогда веди!!!
…Дом на углу улицы Трех Снопов и Заречной сиял, как донжон замка Увераш в ночь перед Солнцеворотом[2]: окна второго этажа, затянутые стеклом, а не бычьими пузырями и завешенные самыми настоящими занавесками, горели светом масляных светильников, а по обе стороны от двери во двор полыхали факелы.
Здесь, в Черной Слободе, такое буйство огня и света выглядело довольно странно, поэтому первое, что сделал Бельвард, подобравшись вплотную к забору, — это нашел подходящую щель между досок и вгляделся в закрытый возок, стоящий в самой середине двора.
Как он и предполагал, «доживающий свои дни рыдван на колесах» оказался на ремнях[3] — значит, вышел из рук не самого дешевого каретного мастера и изначально предназначался для выездов инкогнито! Через мгновение, оценив стать невзрачных, но от этого не менее выносливых и дорогих скарцев[4], он повернулся к Слизню и с усмешкой поинтересовался:
— Купчиха, говоришь?
Серый недоуменно хмыкнул, потом приник к щели и с хрустом почесал небритый подбородок:
— Мде — е-е…
— Вот тебе и «мде»… — шепотом передразнил его Бельвард. — Белая[5], причем не из последних…
Слизень согласно кивнул, потом повернулся к нему лицом и угрюмо вздохнул:
— Мы ворохнулись[6]… Но уже отелились[7]. Что вы хотите в ответку[8]?
— Чего?
— Мы ошиблись, ваша милость. И уже закончили работу. Значит, вы вправе уменьшить оплату или не заплатить нам ни копья[9]…
Рвать только что налаженные связи с Серыми ради жизни какой-то там дворянки, и тем паче из-за собственной жадности, Бельвард не собирался. Поэтому представил, что бы в этой ситуации сказал его отец, и хмуро сдвинул брови к переносице:
— Боюсь, ее смерть создаст мне определенные проблемы. Радовать это не может, поэтому…
Слизень ощутимо напрягся.
