Хейсар полностью

– Я… – радостно выдохнул он. Потом сообразил, что висит на стене сарти в десятке шагов от пока еще жены соперника, вспомнил равнодушный взгляд Аютэ, скользнувший по нему, как по пустому месту, зеленую ленту в ее лахти, целых три уасти, ниспадающие на правое плечо, тяжеленное ожерелье Благодарности на груди и изо всех сил закусил губу.

Во рту тут же стало солоно от крови, а сердце заколотилось так, как будто пыталось проломить и ребра, и стену.

Открыв глаза, он невидящим взглядом уставился в стену и криво усмехнулся:

«Я, латт’иара! Иду брать то, что должно принадлежать мне…»

Второй день четвертой десятины первого травника.

…Уресс вернулся на крышу часа через полтора. Нахохленный, как голубь зимой, хромающий на левую ногу и с парой свежих ссадин на лице. Молча положив рядом с моей буркой тарелку с ужином, он доковылял до своих ил’личе и взялся за захваты. Потом выпрямился, повернулся ко мне лицом, встал в стойку песочных часов, медленно, на вдохе, поднял руки над головой и… чуть было не получил по темени кувшином, вывернувшимся из пальцев!

Скрип зубов расстроенного мальчишки, кажется, услышали даже в Авероне. Ибо он заглушил и звук, с которым разбился ил’личе, и насмешливое хмыканье часового.

Лениться Уресс не умел. Выпустить кувшин из рук из-за усталости – не мог, так как только вернулся с ужина. Поэтому я взглядом приказал ему подойти.

Подошел. Виновато опустил взгляд и начал извиняться.

– Покажи руку… – не дослушав его излишне многословную и по-хейсарски витиеватую речь, потребовал я. И мысленно присвистнул: большой палец мальчишки оказался вывихнут в первом суставе!

Спрашивать, кто его выбил, было бесполезно, интересоваться, почему он, Уресс, не обратился к лекарю, – тоже, поэтому я, поставив свои ил’личе, взял его за руку и предупредил, что будет немного больно.

Мальчишка гордо вскинул голову, презрительно прищурился и уставился на меня с таким видом, как будто я предложил ему поплакать.

– Шайир, иди сюда… – ощупав место вывиха, потребовал я у часового. – Поможешь…

К моему удивлению, тот повиновался. Без лишних слов или какого бы то ни было недовольства: подошел к Урессу, взял его за кисть и молча кивнул – мол, знаю, что делать, и готов.

Взявшись левой рукой за запястье[158] и обхватив правой большой палец, я плавно потянул его на себя и надавил своим большим пальцем на поврежденный сустав.

Уресс слегка побледнел и напрягся. А через мгновение, когда я рванул и палец встал на место, облегченно перевел дух:

– Спасибо, Мастер! Я готов продолжить тренировку…

– …Ну как, терпимо? – склонившись надо мной, встревоженно спросил Круча.

Я торопливо кивнул, попробовал приподняться, чтобы показать, что говорю не просто так, и чуть было не потерял сознание от боли в вывихнутом плече.

Изо всех сил сжал зубы, потом вымученно улыбнулся – и дернулся от тяжеленного подзатыльника:

– Лежи, не дергайся! Мне нужно, чтобы ты расслабился…

Расслабляться, чувствуя под мышкой край стола, было трудно. Однако я постарался. И через несколько минут почувствовал, что у меня получается – рука, свободно свешивающаяся вниз, стала ныть заметно меньше, потом потяжелела и затекла…

«Я расслабился…» – подумал я, шевельнул головой, чтобы дать это понять, и почувствовал, что Роланд сгибает ее в локте.

Поворот наружу, потом внутрь, рывок, короткая вспышка боли – и я, на мгновение заглянувший в чертоги Темной половины Двуликого, услышал удовлетворенный голос Головы[159]:

– Вот и все… Сейчас перебинтую – и можешь отправляться спать…

Подняв взгляд к солнцу, которое только-только начало путь по небу, я недовольно засопел, потом сообразил, что Круча, занятый моей рукой, не видит выражения лица, и буркнул:

– Я продолжу тренироваться…