Орешки, сваренные в меду, спрятанные в плотные сахарные панцири, несколько примирили Евдокию с действительностью. И вправду, чего это она расклеилась?
— Почему нет? — Лихослав ныне был в обычном своем мундире, который, следовало признать, шел ему неимоверно. — Убивать вообще просто…
…он сам выглядел утомленным.
— Вам доводилось?
— Доводилось, — он раздавил сахарный панцирь и вытряхнул ядро на смуглую ладонь.
— И мне… — призналась Евдокия. — Потом было тошно…
— Это только в первый раз, — к счастью, Лихослав не стал уточнять, кого и когда она убила. — Потом легче… с каждым разом легче… а потом наступает момент, когда смерть не вызывает ничего… у нас в полку служил один… мы с ним не были приятелями, приятелей, честно говоря, у меня не так и много…
— Отчего?
— Да не сложилось как-то…
…и вправду, не сложилось. У самой Евдокии подружек нет. Да и откуда им взяться, ежели она первую половину короткой своей жизни с маменькой в разъездах провела, а вторую, взрослую, — в делах?
— Мы в один год с ним пришли… я, правда, в чине, но… так принято. Он сам по себе был, но… веселый парень. Свойский. Со всеми на короткой ноге… после певой стычки с хольмцами, помню, плакал… не знал, что у них в бой и бабы… извините, женщины ходят.
Лихослав давил орехи пальцами, беззвучно лопалась плотная сахарная оболочка, падала на брюки, на скамейку, на траву. И сами орехи раскалывались пополам, и тоже падали, и наверное, он сам не замечал, что делает.
— Года не прошло, и ему стало все равно… а потом понравилось. Это бывает. На Серых землях все… немного не так. Это сложно объяснить, но там… там не растет трава, только мох. Он не серый, но такой, белесый… иногда розоватый, а когда кровь льется, то на пару дней становится темно-пурпурным, и выпускает тонкие стрелки такие, будто цветы. И стоит подойти, как цветы лопаются, а в воздухе повисает пыль. Она медом пахнет и говорят, что сладковатая на вкус. Ее собирают… вы слышали про «хельмову радугу»?
Евдокия кивнула. Слышала. Счастье на развес. Абсолютное. С гарантией, правда, длится оно всего-то несколько часов, но…
— Это она и есть. Странная вещь… опиум дарит грезы, а вот она… она мир раскрашивает. Исполняет самое заветное… и оно реально, Евдокия. Настолько реально, что когда действие заканчивается, когда ты вновь просыпаешься… обычным, и в мире обычном тоже, тебе выть хочется с тоски. Там на нее многие подсаживаются. Тут-то дорого… а там — бесплатно, пара капель крови и подождать. Мох быстро расцветает… а небо всегда серое. И солнца нет. Я знаю, что это неправильно, когда солнца нет, что невозможно. У меня хорошие были наставники, вот только на Серых землях бывать им не доводилось. Официально это именуется оптической иллюзией. Будто бы энергия места преломляет свет таким вот хитрым образом. Но это ложь…
Лихослав с удивлением уставился на свои руки, покрытые мелкой сахарной пылью. Поднес к носу, понюхал, лизнул.
— Все знают, что Серые земли — это не граница, это самая, что ни на есть, Хельмова задница, из которой нормальному человеку надобно бежать…
— Дайте сюда, — Евдокия вытащила платочек и принялась руку вытирать. — Вы долго там были?
— Десять лет, — он смотрел, не делая попытки высвободиться. — Я вас смутил?
— Вашими откровениями? Отнюдь.
— Я ведь пробовал «хельмову радугу».
— Это я поняла.
— Там ее все пробуют. Поначалу — из любопытства, а потом… знаете, в сером мире становится тошно… когда каждый день одно и то же… равнина, и снова равнина… кони проваливаются, но главное, чтоб на багника [13]не напороться, утянет. Деревья торчат серые, перекрученные. Листьев нет, а живут… я поначалу думал, что мертвые, но как-то тронул, а оно дрожит, тянется к теплу.
Руки были хорошими, крепкими.
И в мелких шрамах.
— Это меня игоши подрали… напоролись как-то на гнездо. Они мелкие, юркие и саблей не достанешь, а зубы-то… что иглы. Наш разъезд хорошенько потрепали, пока мы с огнем сладили… игоши, которые постарше, хитрые, налетят и крыльями норовят гличики перевернуть, чтоб огонь погас. А на Серых землях огонь развести тяжело.
Он пальцы все равно облизывал.
— Напугал? — Лихослав попытался улыбнуться, вот только улыбка получилась кривоватой, неискренней.
— Ничуть… почему там?
— Служил?
— Да.
Он ведь княжич, и старого рода, и мог бы выбрать место безопасное, тот же двор королевский…
— При дворе уланом быть дорого, — Лихослав вытряхнул последний орешек на ладонь и протянул Евдокии. — Да и… тошно, честно говоря. Не умею я тут служить так, чтобы с пользой для себя и рода. А за Серые земли платят хорошо… и не только из казны. Та же «хельмова радуга» на золотой вес идет… есть еще паутинка, которую местные пауки ткут, тонкая и крепкая. Или вот гнилушки… или…
— Ты же князь будущий.
