Ее на карьерах рабочие учили, а маменька потом переучивала, не столько от карт, сколько от слов, которыми раздача сопровождалася.
— Да, дорогая, я всецело во внимании.
Он и склонился, не то, чтобы лучше Евдокию слышать, не то, чтобы продемонстрировать новый шейный платок, из шелку, маленькими пчелками расшитый.
— Я ценю вашу ко мне честность, — сказала Евдокия, отодвигаясь: и то, кельнскою водой Грель обливался щедро, а рот полоскал мятой, аптекарский настой которой носил с собою во фляге. — И хорошее ко мне расположение, однако у нас с вами не так много общего, чтобы строить совместную жизнь…
— Вы ошибаетесь, Евдокия…
— Нет, будьте любезны, дослушать, — и руку Евдокия за спиной спрятала. — О вашем предприятии мы поговорим, когда все закончится. Полагаю, маменька согласится предоставить вам ссуду под малый процент, а то и вовсе без процентов, в память о вашем покойном батюшке… и в награду за беспорочную вашу службу…
Евдокия запнулась, до того нехорошо, зло, глянул на нее старый знакомец. Однако тотчас взяла себя в руки.
— И я окажу всякое возможное участие… наши торговые связи…
— Евдокия…
— Да?
— Позвольте узнать, чем же я вам нехорош?
— Всем хороши, — честно ответила Евдокия. — Даже чересчур…
…как сахарный леденец на палочке, да еще золотой фольгой обернутый. Смотреть и то сладко.
— Но мы с вами и вправду разные…
Ответить Грель ничего не ответил, губы узкие поджал, отвернулся.
— Мне жаль, — очень тихо произнесла Евдокия. А в глазах ее несостоявшегося мужа мелькнуло что-то такое… недоброе? Мелькнуло и исчезло.
— Что вы, Евдокия… я все понимаю, — Грель с улыбочкой поклонился. — Но согласитесь, что я не мог не попытаться… и все же, ежели вдруг офицер вас разочарует…
Евдокия поняла, что краснеет.
Откуда? Лихослав появлялся глубоко заполночь и бросал камушки в окошко…
…он говорил:
— Ночи тихой, — и ставил на подоконник очередную коробку, перевязанную пышным бантом.
А когда карта не шла, то хмурился и щипал себя за кончик носа… а нос у Лихослава был хорош, крупный, но не сказать, чтобы массивный. С горбинкой, изящными ноздрями и старым шрамом. Он был не заметен этот шрам, не шрам даже — белая ниточка… а второй — на подбородке, который тоже весьма себе солиден… и вообще, если разобраться, Лихослав не то, чтобы красавец, но…
Евдокия вздохнула.
— …я завсегда готов повторить свое предложение.
— Даже так?
— Даже так, — ответил Грель, глядя в глаза.
…мерещится, конечно, мерещится эта почти ненависть, пустота за серою пеленой. Солнце Евдокию слепит, а Грель, напротив, в тени стоит, оттого и выглядит, будто бы пылью припорошенным.
— Я ведь понимаю, Евдокия, что вы — женщина… простите, из возраста юного вышедшая…
…сказал бы уж как есть — перестарок. Хочется ему, но выдержка не позволяет.
А ведь оскорблен отказом.
И не потому, что Евдокия Лихослава предпочла… не предпочла… не было в ночных посиделках ничего предосудительного… подумаешь, карты… или черешня, которую Лихослав принес в кульке… сказал, что в саду нарвал, а сад — королевский. И пробуя эту черешню, крупную, отборную, какого-то неестественного пурпурного оттенка, Евдокия жмурилась от удовольствия, одновременно ощущая себя едва ли не государственной преступницей. А Лихослав лежал на полу и наблюдал.
— …и я понимаю, что подобный ухажер… — это слово Грель выплюнул, — вам в интерес… и пусть так, я готов принять все, как есть. Но подумайте, Евдокия, вы же не провинциальная кокетка, которая не видит дальше мундира. Не ошибитесь.
Бросил и ушел.
А на душе стало так мерзко, что…
Грель отвесил резкий поклон и удалился шагом быстрым, всем своим видом показывая, сколь оскорблен он отказом.
Ну его… и вообще… и Евдокия присела на лавочку в тени розового куста.
Не дура она.
И прекрасно все понимает.
Лихославу нужны деньги, а она, Евдокия, это так… приложением… не юная девица? Старая дева почти что… еще бы год или два… ей-то казалось, что ей всего двадцать семь, а на деле — уже двадцать семь… и ни семьи, ни дома своего… только дело, пусть любимое, но в кои-то веки о делах думать не хотелось. Это все парк виноват королевский.
Лужайки его зеленые, дорожки, желтым песочком посыпанные… пикник… и Евдокия не то, чтобы приглашена, скорее уж на ее присутствие привычно не обращают внимания. Да и кто она таковая? Дочь купчихи-миллионщицы… и пусть маменька ежегодно отчисляет в казну тысячи полновесных злотней, пусть вложилась немало и в сей конкурс, но она, Евдокия, в королевском дворце лишняя.
Объективная реальность.
…нет, ее не гонят.
Не замечают и только… и работы той, привычной, в которой можно спрятаться, нету… и остается держаться в тени, наблюдая, как прохаживаются красавицы от одной кружевной беседки к другой… наблюдает за ними панна Клементина, серое пятно в многоцветье парка… несчастная, должно быть, женщина.
И улыбается редко.
