Швейцар проводил Аврелий Яковлевича взглядом, в котором Лихослав не углядел ни страха, ни любопытства, но лишь затаенную надежду, что сей высокий, однако зело неудобный гость в скором времени все ж отбудет. Аврелий же Яковлевич пересек холл, не обращая внимания ни на дам, кои, завидев Лихослава застыли, верно, в ужасе, а одна таки вовсе чувств лишилась, ни на кавалеров, потянувшихся к оружию…
…дерьмово получается… газетенка? «Охальник», надо полагать… и если так, то небось, каждый человек в королевстве теперь знает, что Лихослав Вевельский — волкодлак…
И что думают? А то и думают, что сам бы Лихо думать стал. Отпустили его по праву княжеской крови, тогда как по справедливости должны были пулей серебряной одарить да колом из благородной осины. И чеснока в пасть, с чесноком оно завсегда верней.
Сколько таких желающих найдется? А ведь прав Аврелий Яковлевич, хотя это-то он вслух не сказал… прав, появятся людишки, которые решат справедливость восстановить… и ладно, если только за Лихославом охота будет…
— Перестань, — Аврелий Яковлевич остановился перед дверью нумера для новобрачных, о чем извещала латунная табличка. — О дурном успеешь подумать. Ныне же давай о хорошем…
— И что хорошего?
— Ты живой, — дверь Аврелий Яковлевич открыл пинком. — И это хорошо, крестничек. А остальное как-нибудь да сладится.
Пожалуй, в этом ведьмак был прав.
Он живой.
И Евдокия жива… и наверное, переживает… записку бы послать, а после…
— Есть хочешь? — поинтересовался Аврелий Яковлевич, отправляя трость на подставку. Палито его, иное, но не менее богатое, нежели прежнее, исчезло в гардеробном шкафу, где, как успел заметить Лихо, были и плащи, и палито, и даже бобровая тяжелая шуба.
— Нет.
— Врешь.
— Спешу.
— К девице своей? От и правильно, поспеши… оно, чем жалостливей выглядишь, тем лучше…
— Она волнуется.
— А то, было бы странно, когда б не волновалась, — Аврелий Яковлевич снял рожок телефона и велел. — Обед принесите. На двоих. Что? Да что есть, то и несите… а девицу твою Себастьян успокоит.
— Скажите еще, что утешит, — мрачно сказал Лихослав, понимая, что обедать придется. Честно говоря, он был голоден. Не то, чтобы в заключении не кормили, кормили и весьма неплохо, следовало полагать, Себастьяновыми стараниями, ибо сомнительно, чтобы обыкновенным заключенным доставляли свиную шейку под соусом из белых грибов, фазаньи ножки, перепелов, начиненных можжевеловыми темными ягодами и прочие изыски, не говоря уже о вине. Но та еда в горло не шла…
— А понадобится, то и утешит, — хмыкнул Аврелий Яковлевич, проводя ладонью по бороде. — И не сверкай глазищами, не сверкай. Говорить будем… для начала.
— А обед?
— Обед разговору не помеха… иди вон, пока несут, вымойся, а то тюремным духом от тебя несет. Я ж к нему издавна нервически отношуся.
Лихослав крепко сомневался, что понятие «нервически» вовсе было известно ведьмаку, однако спорить не стал. И не удивился, обнаружив в ванной комнате смену одежды.
— Садись, — Аврелий Яковлевич сам отодвинул стул, и этакая любезность поневоле насторожила. — И ешь. Готовят здесь прилично…
С этим Лихослав согласился: фрикасе из кролика с раковыми шейками было отменным, да и семга, на гриле жареная, политая топленым маслом и цитроном, удалась…
— Вот что, крестничек, — Аврелий Яковлевич уселся напротив, сам не ел, но лишь смотрел, рукою щеку подперши, с умилением, почти с восторгом, от которого Лихославу становилось неловко. — Отпустить тебя отпустили, но…
— Присматривать будут?
— Не без этого… я и буду, раз тебя на поруки взявши.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — мизинец Аврелия Яковлевича с розовым, но ребристым ногтем, скользнул по краю тарелки. — Когда б не это дерьмецо трепливое, оно легче было бы… вот за то людишек и не люблю, что по за мизерной выгоды ближнего утопят…
Кто ему услужил, Лихослав уточнять не стал, и без того ясно было.
— В ином каком разе король попросту сделал бы вид, что знать о тебе не знает и ведать не ведает…
— А теперь знает?
— И знает, и ведает, и потому должон действовать сообразно закону. Или придумать, как оный закон обойти. Волкодлака на свободе оставить… сам понимаешь. Ты ешь, крестничек, это я так, чтобы ситуацию в целом обрисовать…
— Монастырь?
— Ну… многим эта твоя идея пришлась бы по нраву…
— Не вам.
— Не мне, крестничек. Уж извини, я жизнь люблю и не понимаю, как от нее прятаться можно. Богам служить? Таки кто мешает в миру-то… и ты у нас не монашеского складу будешь, потому не слушай.
Лихослав кивнул.
Слушать или нет… а ведь, говоря по правде, выход для такого, как он… дальний монастырь с прочными стенами, осененный Вотановым знаком, способный запереть не только Лихослава-человека, но и того, кем он стал.
— Неволить тебя не станут, — меж тем продолжил Аврелий Яковлевич, глядя мрачно, словно догадываясь о Лихославовых трусливых мыслях и их не одобряя. — Намекать будут, да… но тут уж сам сообразишь, как оно… только не спеши. В монастырь оно всегда успеется. А пока живешь, то вот…
Аврелий Яковлевич достал из кармана серебристый поясок, во всяком случае Лихослав принял эту вещицу именно за поясок, но понял, что ошибается.
