Я встал на сиденье. Под ногами у меня был странный белый камень-известняк с витиеватыми узорами прошлого, заключающий в себе целый мир, — больше, чем один мир, мир миров. Под бесноватые крики и шум я спустился. Сзади ко мне подошел Бунам и снял с меня шлем. Стареющая высокая женщина-генералиссимус, кряхтя, нагнулась и стащила с меня башмаки, а потом стянула помятые, нечистые шорты. Бунам начал обматывать мне торс виноградной лозой и пальмовыми листьями, а генералиссимус стаскивала с меня последнее хлопчатобумажное прикрытие срама. «Нет, не надо!» — умоляюще выкрикивал я, но трусы были уже ниже колен. Случилось страшное: я остался голышом. Единственным моим одеянием был теперь ходящий волнами воздух. Я отупел, лицо горело от стыда, я судорожно глотал ртом воздух и попытался прикрыть свой агрегат листьями, но Тату, предводительница амазонок, успела сунуть в них плеть-многохвостку. Вещи мои куда-то утащили. Ноги заплетались, я едва не падал, но стареющая амазонка поддержала меня и подтолкнула вперед. Народ завопил: «Санчо! Санчо!» Да, это был я, Хендерсон, иначе — Санчо. Мы выбежали из арены и понеслись по кривым проулкам селения. Камни царапали мне подошвы, в животе бурчало от страха. У меня, принца дождя, нет, Повелителя дождя. На бегу амазонки громко пели. Перед глазами мелькали бритые головы и разинутые рты. Голый Повелитель среди полуголых женщин. Горячие камни обжигали ноги. Генералиссимус Тату приблизилась ко мне, крича: «Я-на-бу-ни-хо-но-мум-мах!» Я тоже вопил во всю мочь. По дороге ковыляли несколько стариков. Амазонки ударами прогоняли их прочь. Я голый прыгал с лозой и пальмовыми листьями в руках, нагоняя ужас на всех, кто попадался на пути. Покачивались на железных прутьях черепа. Мы добежали до виселиц. Я пулей пронесся под казненными, вокруг которых кружили стервятники. Задыхаясь от быстрого бега, едва сдерживая слезы, я спрашивал себя: «Куда, к черту, мы несемся?»
Местом нашего назначения был большой пруд, водопой для коров. Десяток амазонок набросились на меня и кинули меня вводу, к стоящим там коровам. Пруд был мелкий, всего-то шесть-семь дюймов глубины. Мои ноги увязли в иле. Неужели они хотят, чтобы меня засосало болото? Но мне тут же протянули два прута, я схватился за них и был вытащен на берег. С меня стекала вода и грязь. «Хороши шуточки!» — мелькнуло в голове. Однако женщины и не думали шутить. После бега и омовения в коровьей купели защитная зелень слетела с меня, и я опять стал гол как сокол. Но взбесившихся амазонок не интересовал мой срам. Они крутили меня и вертели, как хотели, подхлестывая плетками. Того, кто справился с Муммахой, силача и великана Санчо, Хендерсона, гражданина Соединенных Штатов Америки, капитана в отставке, кавалера медали «Пурпурное сердце», участника боев в Африке, на Сицилии, неутомимого искателя, грубую и жалкую личность, упрямого старого повесу со сломанным зубом, угрожавшего покончить жизнь самоубийством. О вы, властелины небес и верховные силы, пощадите меня, не кидайте в помойную яму, где сожрут меня шакалы и косточки разгрызут! О двух вещах прошу: о милосердии и справедливости. «Да будет твоя воля. Услышь меня, Господи!»
Мы бежали по опустевшим дорожкам, крича и громко топая ногами под барабанный бой. Продолговатые облака, похожие на органные трубы, начали тем временем понемногу застилать небо. Амазонки вопили как оглашенные, и я, ковыляя между ними, пытался сообразить, кто я и откуда. Мгновенно вспомнилось: Повелитель дождя. Но каков смысл этой сумасшедшей гонки? Куда и зачем мы несемся?
Облака сгущались, поднялся ветер — густой, с тяжелым дымным запахом, удушливый. Не хватало свежего воздуха. Генералиссимус обливалась потом и задыхалась и тем не менее, закатив глаза, подталкивала меня все дальше и дальше. К голове огнедышащей лавой приливала кровь, я чувствовал себя Везувием за миг до извержения. Зловеще свистели плети, и я гадал, что они делают, эти дикарки. После сильного порыва ветра вдруг сгустилась тьма. Стало темно, как в поезде, который на исходе дня мчится в тоннеле под Гудзоном. В такие минуты я всегда закрывал глаза.
Сейчас, напротив, я открыл глаза, открыл в изумлении: беснующаяся вереница повернула назад, к арене, где в ожидании сидели соплеменники. Дождь еще не полил, и голосов я не слышал, будто кричали за какой-то перегородкой. Но я услышал слова Дафу, так как мы уже оказались перед его ложей:
— Мистер Хендерсон, а ведь вы, пожалуй, проиграли пари.
Он подал знак генералиссимусу Тату, и толпа заполнила середину арены, увлекая туда и меня. Сердце тарахтело, словно мотор у старенького трактора, голова шла кругом, а глаза слепил нестерпимый блеск, как в тот полдень, когда мы с Эдвардом шли по берегу Тихого океана. Вокруг ни души, на водной глади ни паруса, ни многоэтажных ярусов теплохода — только белые гребешки волн да чайки, повздорившие из-за рыбы.
