Уолл выпил и пожал конструктору руку.
— Я должен обо всем доложить. Удачи вам и огромное спасибо. Мы позвоним вам завтра.
Он вышел, пропустив вперед обоих полицейских.
— Я должен перед вами извиниться, — сказал Хоппер и осушил свой стакан. — Что было, то прошло, верно, старина?
— Да ладно уж, — сказал Гэллегер. — Но вы должны мне деньги.
— Тренч вышлет чек. И… гм… и… — Слова застряли у него в горле.
— Что случилось?
— Ничего… — просипел Хоппер, медленно зеленея. — Немного воздуха… о-о!.
Дверь за Хоппером захлопнулась. Гэллегер и Смейт удивленно переглянулись.
— Странно, — заметил Смейт.
— Может, он вспомнил что-то срочное? — предположил Гэллегер. — Неисповедимы пути господни.
— Я вижу, Хоппер уже исчез, — сказал Нарцисс, появляясь с новой порцией выпивки.
— Да. А что такое?
— Я предвидел, что так и будет, потому что налил ему чистого спирта, — объяснил робот. — Он ни разу не взглянул на меня. Я не заносчив, но человек, настолько невосприимчивый к красоте, заслужил урок. А теперь не мешайте мне. Я пойду на кухню танцевать, а вы можете поупражняться с органом. Если захотите, приходите полюбоваться на меня.
И Нарцисс покинул лабораторию, жужжа всеми своими внутренностями. Гэллегер вздохнул.
— Вот так всегда, — сказал он.
— Что именно?
— Да все. Я получаю заказ на три совершенно разные вещи, надираюсь и делаю нечто, решающее все три проблемы. Мое подсознание идет по пути наименьшего сопротивления, но, к сожалению, когда я трезвею, путь этот становится для меня слишком сложен.
— А зачем трезветь? — спросил Смейт, попадая точно в десятку. — Как действует ваш орган?
Гэллегер показал ему.
— Я ужасно себя чувствую, — пожаловался он. — Мне нужна неделя сна или…
— Или что?
— Выпивка. Наливай. Знаешь, меня беспокоит еще одно.
— Что именно?
— Почему эта машина, когда работает, поет «Больницу Святого Джекоба»?
— Это хорошая песня, — сказал Смейт.
— Верно, но мое подсознание всегда действует логично. Конечно, это логика безумца, но…
— Наливай, — ответил Смейт.
Гэллегер расслабился, ему делалось все лучше и лучше. По телу расходилось приятное тепло, в банке были деньги, полиция отстала, Макс Кафф наверняка расплачивался за свои грехи, а тяжелый топот доказывал, что Нарцисс действительно танцует на кухне.
Было уже заполночь, когда Гэллегер поперхнулся выпивкой.
— Вспомнил! — воскликнул он.
— Чт-то? — удивленно спросил Смейт.
— Я хочу петь.
— Ну и что?
— Я хочу петь «Больницу Святого Джекоба».
— Ну так пой, — предложил Смейт.
— Но не один, — подчеркнул Гэллегер. — Я люблю ее петь, когда накачаюсь, но, по-моему, она лучше звучит дуэтом. А когда я работал над машиной, то был один.
— И?
— Видимо, я встроил в нее проигрыватель, — сказал Гэллегер, думая о безумных выходках Гэллегера Бис. — О боже! Эта машина делает четыре дела сразу: жрет землю, выпускает тяги для управления космическим кораблем, создает стереоскопический экран без искажений и поет со мной дуэтом. Удивительная штука!
— Ты гений, — сказал Смейт после некоторого раздумья.
— Разумеется. Гмм…
Гэллегер встал, включил машину, вернулся, и уселся на «Тарахтелку». Смейт вновь улегся на подоконник и смотрел, очарованный небывалым зрелищем, как ловкие щупальца пожирают землю. Диск тянул невидимый провод, а ночную тишину нарушали более или менее мелодичные звуки «Больницы Святого Джекоба».
Заглушая жалобные стоны машины, прозвучал глубокий бас, спрашивающий кого-то:
Это вступил Гэллегер Бис.
С Гэллегером, который занимался наукой не систематически, а по наитию, сплошь и рядом творились чудеса. Сам он называл себя нечаянным гением. Ему, например, ничего не стоило из обрывка провода, двух-трех батареек и крючка для юбки смастерить новую модель холодильника.
Сейчас Гэллегер мучился с похмелья. Он лежал на тахте в своей лаборатории — долговязый, взъерошенный, гибкий, с непокорной темной прядкой на лбу — и манипулировал механическим баром. Из крана к нему в рот медленно текло сухое мартини.
Гэллегер хотел что-то припомнить, но не слишком старался. Что-то относительно робота, разумеется. Ну да ладно.
— Эй, Джо, — позвал Гэллегер.
Робот гордо стоял перед зеркалом и разглядывал свои внутренности. Его корпус был сделан из прозрачного материала, внутри быстро-быстро крутились какие-то колесики.
— Если уж ты ко мне так обращаешься, то разговаривай шепотом, — потребовал Джо. — И убери отсюда кошку.
— У тебя не такой уж тонкий слух.
— Именно такой. Я отлично слышу, как она разгуливает.
— Как же звучат ее шаги? — заинтересовался Гэллегер.
— Как барабанный бой! — важно ответил робот. — А твоя речь — как гром. — Голос его неблагозвучно скрипел, и Гэллегер собрался было напомнить роботу пословицу о тех, кто видит в чужом глазу соринку, а в своем… Не без усилия он перевел взгляд на светящийся экран входной двери — там маячила какая-то тень. «Знакомая тень», — подумал Гэллегер.
— Это я, Брок, — произнес голос в динамике. — Хэррисон Брок. Впустите меня!
