На холме, уже незадолго до конца пути, маленький караван останавливается. Рыцари развлекаются, выпуская своих охотничьих соколов на голубей. Девочкам жаль голубей. Суровые соколы, едва сдёрнешь им с головы кожаный шлемик, грозно косятся окрест, а как разомкнёшь кольцо, приковывающее их к запястью рыцаря, ещё сожмут на мгновенье кожаную перчатку — и взмывают, стрелой пуская своё гордое, одетое бурыми перьями тело вверх, к солнцу. Стайки голубей, смешавшись, пытаются улететь, но надменный охотник резко пресекает им путь, отстраняя одну какую-нибудь голубку, самую неопытную и наивную, кружит над ней, оглушает шумом своих сильных крыльев, преследует её и внезапно падает на жертву, увлекая её своей тяжестью на землю. И перепуганным девочкам, как недавно их брату Диегито, приходит в голову, что они ещё так мало знают в жизни. Так вот каковы эти прославленные рыцари? С каким радостным гиком кидаются они взглянуть на предсмертные муки невинной маленькой птички!.. Так вот они, права инфансонов — топтать невинных… Свирепый огонёк зажигается в глазах каждого рыцаря при каждой удаче его питомца — тот же огонёк, что сверкает в круглом угрюмом глазу гордой птицы. Девочки отводят взгляд: не хочется больше смотреть, как падают бедные голуби, теряя перья, словно вянущий цветок лепестки. Убежать бы отсюда… «Родная, скажи им, что довольно! Скажи, что довольно!» Но так их, пожалуй, примут за провинциалок, не знающих новых обычаев и манер… Лучше смолчать.
И вдруг замолчали все разом. Громкий зов труб Сида прорезал воздух.
Дорогу! Дорогу! Расступись, свита… Рыцари, пропустите Химену… Оставив на городских стенах Валенсии усиленную стражу, Сид едет по равнине на своём коне Бабиеке. Конь весь в мыле от быстрого бега, а на всаднике — нарядная туника без рукавов, надетая поверх кольчуги, дорогой плащ цвета утренней зари, у пояса привешен верный меч по прозванию Колада, что никогда не вынимался из ножен для неправого дела. Перевязанная золотым шнуром длинная борода, в которой уже виднеются там и сям белые нити, свисает на грудь Сиду. Смотрит Сид на Химену, безмолвно прося у неё прощения и за белые нити, и за суровые морщины, прорезавшие лоб… Смотрит Химена на Сида, безмолвно прося у него прощения и за бледность щёк, и за потускневший блеск глаз… И, опускаясь пред ним на колени, с внезапной теплотой в сердце замечает за притворёнными веками Воителя две непрошеные слезы.
— Родриго!.. Это я, Химена!.. — повторяет она, словно боится, что время стёрло из его памяти её черты.
Сид подымает её, и она, заплакав, прячет свою голову у него на груди. Оба словно и не слышат приветственных криков, раздающихся вокруг. А Химена всё плачет и плачет, словно наслаждаясь возможностью внезапно почувствовать себя маленькой и слабой, ищущей опоры в этом большом, тяжёлом, горячем человеке. «О, Родриго, что сделали с нами наветы коварных царедворцев!..» А Сид? Прижимаясь губами к щеке Химены, не вспомнил ли он случаем тёмную персиковую щёчку маленькой мавританки, которую прячет в предместье Алькудии? Придётся, видно, подарить её графу Барселоны или отдать в гарем короля Мостаина, чтоб там, далеко, освещала она всё вокруг своей красотою…
— Благородная и любимая жена моя, сердце моё и душа! Дети мои, двинемтесь вместе в город Валенсию, что завоевал я для вас, дабы оставить вам в наследство!
Но прежде чем двинуться в путь, надо обнять дочек. Которая это? Так похожа на молодую Химену… Право, совсем как Химена, когда бегала она милой девочкой меж душистыми кустами дворцового сада… И позже, когда оба они скрепили своей подписью грамоту, соединяющую в одну их две жизни, а вслед за ними расписались короли, графы, рыцари…
— Химена!
— Я — донья Соль, отец. — И обе девочки падают на колени, с волнением ожидая, пока Воитель нагнётся к их юности и подымет их, как две маленькие цветущие ветки.
— Отправимтесь взглянуть, что я завоевал для вас!
Вон она, Валенсия! До чего ж сияет! А сзади — море. Река бежит по равнине, рассечённая сотней оросительных каналов, окрестность вся кругом распахана. Высокие мощные стены опоясали город, но улицы и кварталы тянутся далеко, удлиняя город садами. Из главных ворот выходит духовенство, и навстречу вновь прибывшим движется процессия, несущая кресты и светильники, во главе с епископом доном Иеронимо в полном облачении — и столько тут серебра и золота, что, кажется, и блеск солнца затмился. Лёгкий, влажный ветер веет с Гвадалавьяра, овевая теплом встречу Химены и Родриго. Химена и Родриго, счастливые, входят в ворота города Валенсии, и в радостном всплеске приветствий один только голос звучит заунывно и одиноко, не впитав царящего вокруг восторга, — голос муэдзина, служителя при мечети, возглашающий час молитвы, глухо, как дым, уносящейся к далёкому аллаху и тающей как вздох в крепком весёлом вечере реконкисты.