Завернув за угол, мы наткнулись прямо на дворцовую свалку мусора, при взгляде на которую, несмотря на вопиющую необходимость сохранять молчание, я издал горестный вопль: поверх очисток и черепков, освещенный ущербной луной, валялся кверху брюхом бедный дохлый Пегас, распростав крылья, словно переливчатая чайка, задрав в небо, в которое ему уже никогда было меня не поднять, все четыре ноги. Я полез прямо через всю мерзотину, чтобы обнять своего конька за шею, проклиная его отравителя, причитая и славословя: старый планерушка, надежный сотоварищ во всех моих героических свершениях, мой залетный сводный братишка! Ах, он еще не умер, он только умирал: встрепенулось белое маховое перо, у меня под ухом слабо откликнулось лошадиное сердце.
- Гиппоман! - прошипел я Меланиппе, которая (столь же влюбленная в коней, как и все амазонки), забыв про свой меч, бросилась вместе со мной через помойку прощупывать пульс у него на щетке, отогнула ему веко (белок сверкнул без зрачка, словно у статуи, - или как крохотная луна) и даже, чтобы вдохнуть в него жизнь, попробовала дышать изо рта в рот. "Похоже, Бог с ней, с Филоноей, - похоже, сказал я, - прежде чем ты меня убьешь, мы должны дать этому коню настоящего гиппомана - иначе он пропал!"
Меланиппа уселась, откинувшись на пятки, утерла рот носящим отметины боевых ранений запястьем, на миг задумалась и протянула мне свой меч:
- На мне есть чуток. Как у всех амазонок, особенно в Первой Четверти. Почему бы не убить меня и не спастись самому?
И голос был тем же самым. Я колебался ничуть не дольше, чем она раздумывала, и спрятал руки за спину:
- Нет.
- Вдуть мне и дать деру?
Я закрыл глаза и покачал головой.
- Забрать его у меня силой?
Я опять помолчал.
- Нет. Со всем этим, Меланиппа, покончено. Я просто скажу: пожалуйста.
Она положила свой меч и искоса уставилась на меня снизу вверх:
- Ты и в самом деле импотент?
- Конечно, нет.
- Ненавижу этот город, - сказала она, вдруг становясь разговорчивой. - Как и все амазонки. Дело не только в мизантропии, которая на самом деле амазонкам чужда. Наши пророчицы говорят, что какая-то жительница Тиринфа, чье имя начинается с альфы, родит величайшего женоубийцу всех времен - Геракла Амазонобойца. Вот почему я здесь квартируюсь: мне предписано проверить Мегапента и убить его, если он и в самом деле хоть наполовину полубог, каковым, как я убедилась, он не является. Я знала настоящее имя Сфенебеи и на что она всегда уповала; если бы ты или любой другой бог или полубог ее осеменил, я бы ее убила. Но мне кажется, что она уже больше не понесет.
Я согласился и вдобавок проинформировал ее (весьма кстати зная об этом от Полиида), что звать эту женщину будут Алкменой ("могущественная как и т. д."), любовником ее окажется сам Зевс, а первого свидания ждать им осталось еще несколько поколений. Мне не хватило духу добавить, что кровавая встреча их сына в Фемискире - как она представлена на одной аттической черно-фигурной амфоре, в которую однажды, еще в наши школьные дни, скаламбурив, перекинулся целивший в "Амфитриона" Полиид, - уже стала предметом истории будущего.
- Ты можешь оживить Пегаса? - взмолился я.
Она осклабилась:
- Наверняка. С тобой. Встань сзади. - Быстрым и сдержанным движением, на самом деле весьма женственным, она извлекла из-под хитона единственный крохотный листочек магической травки и наклонилась, чтобы поднести его к лошадиной морде. Почти неосознанно - я был совсем рядом, позади нее, и взволнован, и любопытен - я легонько возложил свои руки ей на бедра. Она улыбнулась мне через плечо: "Будь готов сразу вспрыгнуть".
О, я был готов - и стоило ей только вполне это почувствовать, Пегас, словно взорвавшись, вскочил на все четыре ноги этаким ржущим водоворотом перьев. Я схватился за уздечку и, собрав все силы, пытался удержать его внизу, пока она вскарабкивалась ему на спину и помогала мне усесться перед собой. Только и хватило времени, что на мимолетнейшую мысль о еще раз принесенной в жертву Филоное: Меланиппа, весело смеясь, крепко обнимала меня, чтобы не свалиться, за талию, пока я пришпоривал его голыми пятками, мы ракетой взвились вверх прямо с дерьма, и она даже вцепилась в мой торчком стоящий здоровенный фаллос, когда мы пролетали на высоте пяти километров Арголиду - потом Аттику, Эвбею, - и смело, как заправский пилот рычагом, выруливала им меня через черное Эгейское море под слишком близкими, чтобы им завидовать, звездами и луной к Скифии, Фемискире, заросшим тростником теплым берегам Фермодонта.
