- "Прежде чем что?" И тут я осознал, надо сказать к собственному изумлению, что не только пребывал в состоянии полной эрекции с того самого момента, как спешился с Пегаса (каковой мирно пощипывал травку, перенюхиваясь с вороной кобылкой), но что и в самом деле собираюсь силой ею овладеть. Она оказала поразительное сопротивление - особенно для связанного по рукам и ногам и не вполне пришедшего в себя после подобного падения: некоторые амазонки, как я узнал позднее, особенно же носящие имена Меланиппа или Быстрая Мирина, наделены определенной, пусть и ограниченной способностью к протейству, когда находятся в сексуально критической ситуации; мой младший капрал, прежде чем мне удалось ее насадить, кратко, но безошибочно обращался в каменного краба, в водяную змею, олениху, кальмара - именно в таком порядке. Охваченная неистовством, она, на свою беду, только и могла вспомнить о животных, как она надеялась, устрашающих или стремительных (и при этом случилось так, что не вспомнила о диких кобылицах, а то бы моя песенка была спета), не осознавая - я-то знал это от Полиида, - что, во что бы снабженное конечностями ни обратилась, она останется связана точно так же, как и была, а кроме того, что мое знакомство с оборотнями послужит мне своеобразным иммунитетом против ее действий. Обернись она облаком или, скажем, потоком воды, ей ничего не стоило бы от меня освободиться; на деле же я просто отмахнулся от краба и придержал ее за заднюю ножку, чтобы он не удрал на остальных прочь; преспокойно схватил змею чуть пониже головы (мы с братом с детства собаку съели в этом деле, пугая маленьких девочек пойманными в роще змеями) и, по сути, внедрился - с тыла - в заарканенную олениху, понимая, что она вот-вот вернется в вожделенную форму. Завизжав как недорезанная, она превратилась в кальмара, только две из пяти пар щупалец которого были связаны: мне следовало бы поскорее убраться, - знаете, у них там такой клюв, внизу, у самых срамных частей? - но шесть свободных щупалец присосались ко мне, совсем недурное на самом деле ощущение, движимые тем же самым спрутьим инстинктом, из-за которого она тут же оросила мой пенис чернилами, вместо того чтобы просто-напросто мне его оттяпать. Через минуту это опять была Меланиппа, но уже не девушка; воющую, я удерживал ее за волосы под собой, пока отвечал струёй на струю. Едва я кончил, как тут же ужаснулся, до какой степени уже дважды оказался порабощен желанием, повторив с чуждой всякой жалости силой безжалостное жульничество в роще. Сокрушаясь, я ретировался; кальмарьи чернила, смешавшись с яркой, как вишневый сок, кровью, капали с моего опавшего орудия на ее все еще неистово сжатые чресла и гузно, росчерками и титлами варварского алфавита надписывая инициалами мой позор.
- "Свинья! Свинья!" - надсадно выплевывала она, задыхаясь от возмущения. Я счел бесполезным - зачем мне-то лезть на рожон? - указывать ей на бесполезность и этого превращения: подумай она о нем вовремя, и я бы насадил ее ничуть не хуже оленихи.
- "Крайне сожалению, - отдувался я. - Большой перерыв между женщинами; переувлекся. Да и осьминог был - круче некуда!"
- "Перережь мне глотку", - попросила она, уткнувшись лицом в грязь.
- "Не идиотничай".
- "Выпотроши меня".
- "Что за белиберда".
- "Если бы могла, я бы убила тебя, женофоб, свинья сексистская".
- С тем и лежим. "Мне тебя не в чем винить, - сказал я чуть спустя. - Я никогда в жизни, знаешь ли, никого не лишал девственности, не говоря уже о насиловании. Мне до глубины души стыдно за самого себя. Что мне сделать, чтобы хоть как-то загладить вину?" Ее предложения отражали дурное расположение духа, их невозможно было провести в жизнь, не положив конец моей карьере. Мы немного помолчали.
- "В нашей стране, - сказала она немного погодя, - мы бы отрезали твой хер насильника и засунули, чтоб ты подавился, его тебе в глотку. Мы бы посадили тебя задницей на горячий кол. Мы бы скормили тебе твои собственные яички. О! О! О!"
