– Глаза ее открылись, поведала она, когда мой меч коснулся ее шеи, и последнее, что она увидела, было ее же отражение в моем щите – том самом, перед которым она некогда поправляла волосы в храме Афины. Зрелище столь ее подавило, что она была рада умереть; дальше она ни о чем знать не знала, пока Афина не сняла с нее скальп, оснастила новым телом и оживила; вот почему первое, что она потребовала, – вновь умертвить ее, если она все еще остается Горгоной. Тут имелась и некая странность: придя однажды в себя, она могла теперь вспоминать все деяния мертвой своей головы и делала это со смешанными чувствами. Если быть совершенно откровенным, она, несмотря на то что я ее убил, все еще меня любила и жила, будучи мертвой, ради тех моментов, когда я поднимал ее за волосы и она своим взглядом иссушала моих врагов. Ее заявление взволновало меня; я упрашивал ее сбросить мешок и позволить поцеловать прелестную головку, – она же ведь сказала, что прелестна? – с которой я так неправильно – с такими удачными результатами – поступил в ее предыдущем состоянии.
– Но она остановила мою руку, перечислив те тяжкие условия, на которых Афина вынесла ей амнистию: во-первых, стоит ей показать кому-нибудь свое лицо, и она немедленно вернется к своему горгоническому существованию.
– Это нечестно, – сказала Каликса. – При всем, что она рассказала…
– Вот именно. Но вдобавок предусматривалось одно вознаграждение и одна-единственная сулящая спасение оговорка. Афина даровала ей силу омолодить или раскрепостить – только единожды – либо того, на кого она взглянет, сбросив капюшон, либо того, кто, сбросив с нее капюшон, взглянет на нее сам; но даровать это благодеяние зрителю она должна была за свой собственный счет, ибо, по вышеперечисленным условиям, ей тут же предстояло вновь стать Горгоной.
– М-да, – сказала Каликса. – Твоя сестрица ничего не дает задаром.
– Она же не богиня справедливости. Я спросил у Медузы, что же за оговорка сулила ей спасение, но до поры до времени она не собиралась мне отвечать. Мне кажется, я упоминал, что она была застенчива и робка; на то, чтобы уговорами и лаской вытянуть из нее изложенное мною тут на двух страницах, у меня ушел не один день. В промежутках между признаниями – к которым я подталкивал ее, поверяя свои собственные затруднения на основе обменного курса семь к одному, – мы бродили по пляжу, купались и удили рыбу, судачили на общежитейские темы.
– И занимались любовью, – сказала Каликса.
– И пытались заниматься любовью. Ей это весьма нравилось; Посейдон – тогда, в храме – был с нею груб, ты ведь знаешь, как это бывает у богов.
– Ага.
– Никто никогда не учил ее предлюбовным играм и не показывал, что, собственно, с собой делать…
– Обещаю без критики, – сказала Каликса. – Я сама теперь вроде Медузы. Но я думала, что все это по большей части инстинктивно.
– Отнюдь,
– Ну ладно… она что, ничего не читала? Этакого, ты меня понимаешь.
– Как раз чтению она-то больше всего и предавалась, – отвечал я, – особенно чтению древних мифов и легенд; о них в основном и беседовали. Однако, как ты могла заметить, миф далеко не реальность: было приятно учить ее, как заниматься любовью, но от ее обескураживающей неопытности так же по-своему опускались руки, как и от твоей компетенции. К тому же меня, естественно, беспокоили условия Афины; в поведанной мне форме…
– Короче, ты оказался бессилен – как и со мною несколько дней назад.
– Да.
– Не все время, надеюсь. Сейчас я на стороне Медузы.
– Она, Персей, в самом деле так и сказала?
В самом деле.
– Только несколько первых раз, – ответил я. – С каждой ночью мы, совсем как и с тобой, продвигались чуть дальше. Оказывается, она боялась, что я не захочу ее, когда узнаю, что она была Горгоной и ее изнасиловал Посейдон, от которого она и родила Пегаса.
– Я разве что-то сказала?
– Но я честно ей признался, что все это меня не ничуть не волнует. Суть дела была в том – иначе от первого лица это не скажешь, – что Медуза в самом деле меня любила, впервые столкнувшись с этим чувством, и я осознал, что в последний раз меня в стародавние дни любила Андромеда. К тому же мы с ней оказались родственными душами и так восхитительно беседовали…
– Хватит ходить вокруг да около, – сказала Каликса. – Любил ты ее или нет?
Я ответил, прости меня, меня осаждали сомнения касательно нас обоих.
– Как я мог быть уверен, что скрывается за ее покровом? – ответил я. – И не притягивало ли меня к ней в первую очередь самое заурядное облегчение после всех моих треволнений, а то и просто-напросто тщеславие быть любимым?
– На самом деле, – сказала Каликса, – ты всего-то и хотел получить назад свои двадцать лет и Андромеду. Не пора ли перейти к спасительной оговорке?
Меня поразила ее проницательность.
