Я говорю сам себе. Безумная Сивилла мертва, сладкая Филоноя… мертвы все, кроме нас, обреченных на бессмертие. Хм. – И каждый раз, – продолжаю я, – она знала на ощупь, где чья рука. До чего жаль Де-Де. Давай теперь взглянем. Колесницы сгрудились вдоль берега. Я решил, что лучше подшутить над Главком и в конце концов отказаться от жульничества; Делиад запротестовал; Сивилла кружила вокруг колодца на четвереньках, выщипывая травку, которую мы жевали до тех пор, пока не заторчали, как гора Геликон. Я послал ее за добавкой, обещая, когда она с этим справится, слазать на нее на наш любимый лад, по-жеребецки; затем шепнул Де-Де, что же у меня на уме: он должен был в нетерпении заявить, что, к выгоде Сивиллы, намерен занять мое место в программе Полиида – размять, пока я с ленцой флиртую, гиппоман, дабы в интересах Главка и собственного" капиталовложения приманить кобыл; а вместо этого, стоило луне затмиться, занять на Сивилле мое место, с таким жаром охаживая ее с крестца, что она смогла бы сообразить, что к чему, когда будет слишком поздно. Хоть его и разобрало и он просто подыхал от любви, парнишка отказался. Я пригрозил, что соглашусь подстроить результат гонки, только если он возьмет ее от меня в подарок, – как раз в этот миг колесницы с ревом сорвались с места. Посмотрим. Хм, сильная же это, однако, была штуковина; все пошло наперекосяк; Главк дал кобылицам по причитающейся понюшке амулета, и они обезумели; Де-Де – будь проклят, Полиид! – Де-Де, давай посмотрим, нас разобрало, мы распалились, словно камни с огнедышащей горы Химеры; поди знай, кто из нас кем был. Наш отец – Полиид, змий, чьи извивы – эти слова! – он, давай посмотрим, он провел нас всех; мы все провели друг друга; Полиид не упомянул, что от гиппомана кобылы исполнятся кровожадности. Он не мог проиграть, да проклянет его Господь, сколько бы из нас ни сгинуло. Ошалевшая отцовская упряжка атаковала с первой позиции, вся в пене и грохоте ринулась к роще; затея с разминанием травки оказалась сплошной липой; от нас разило гипом до самых небес. Все попрятались за колодцем, распаленная Сивилла, все еще на четвереньках, вопияла о любви. Похоже, я – ладно, похоже, я заголил ей зад, и чуть ли не в этот момент лошади, стремясь к амулету, набросились на Главка, опрокинули его на опушке рощи с колесницы и тут же на него накинулись. Сивилла попыталась было прийти на помощь – безумные кобылицы пожирают только мужчин, – но я плашмя трамбовал ее прямо в жимолость. При первом укусе Главк закричал. Мой брат ринулся спасать его вместо меня. Луна скрылась; я въехал; Полиид, чтобы его не сожрали, перекинулся из амулета вокруг шеи Главка в точно такой же вокруг своей дочери (и тут же потерял способность к подобным чисто пространственным передислокациям); Сивилла завизжала: "Беллер!" – пока я до отказа изливался в нее мощными толчками, а мой брат исчез под копытами. Тут вся упряжка врезалась в живую ограду, дожирая Главка и размесив моего брата так, что его никто не узнал бы. Сивилла, с этого мгновения навсегда обезумевшая, встала и успокоила кобылиц, тихонько мурлыча: "Беллер! Беллер!" – пока они тыкались мордами в свисающий у нее между грудей амулет. Но я, спасая свою жизнь, бросился в колодец, так стукнувшись при этом головой о старую дубовую бадью, что на этом месте у меня до сих пор остался полумесяц шрама, а в черепе стоит гул – не то ветра, не то времени. Этот удар, ну да, и сделал мои глаза серо-зелеными, давай посмотрим, испортил мне память, слышишь, как я запинаюсь. Если в этом отчете встречаются несуразности и лакуны, тебе надлежит заполнить пробелы самостоятельно. Всю ночь я продрожал в колодце с лягушками и прочими гадами – где и утонул бы, если бы не привязь бадьи, – вслушиваясь в шум и гам у себя над головой. К утру, когда все утихомирилось, когда я жалобно поглядывал, как одна из звезд, словно Медуза, подмигивает мне в этой дыре, меня, закоченевшего как камень, вычерпнул наверх Полиид. В сумраке мы не могли даже толком разглядеть друг Друга.
