«… премного благодарен.
Жена, слышь, по соседям пробежалась и подает ему все на серебре. Тарелки серебряны, кубок серебрян, ложки-ножи так и блистают.
Кушайте, пожалуйста.
Ну, делать нечего, наймарэ кое-как пальцы рукавом обернул, стал есть.
А кушанья такие: рыба красная солена, икра бела, икра черна, да икра красна, солонина запрошлогодняя, капуста квашена, яблоки мочены, мясо вялено, огурцы солены, арварановка на рябине.
Господин-то полуночный круть, верть, а куда деваться, потом вроде яблочко обсушил, кушает.
А что же вы рябиновки в честь знакомства.
Нет, премного благодарен, и яблочком единым сыт, мне бы водицы.
Да разве ж гостю водицы подадим! Не принято это, вот, испейте кисельку из боярышника.
Ну, так и скрутило его.
После спать повели, уложили на простыни, на подушку в наволоке, все честь по-чести.
А в подушку и в сенник такая трава положена: полынь сушеная, зверобой, крапива да чертополох, а еще дербенник, от которого мары плачут.
Господин полуночный лежит, с боку на бок вертится, как на сковороде его поджаривают. Потом думает, а, чтоб его, до чего вредная женщина. Надобно мне отсюда бежать. Подошел к двери — а выйти не может, с той стороны вся дверь знаками охранными исписана. Кинулся к окну — в раме оконной ножи да иголки торчат, да все серебро наилучшее, не ухватишь.
Всю ночь метался, даже заплакал от огорчения.
Утром хозяйка пришла, в новом переднике.
Пожалуйста, откушайте рассольчику после вчерашнего.
Наймарэ нашего по новой и скрючило.
Выпусти меня, взмолился.
Да помилуйте, кто же вас держит. Неужто не угодили?
Угодили, нечего сказать. Давай передник.
Насыпал ей в передник и каменьев, и жемчугов, и злата — еле держит бедная женщина.
Сделай милость, вынь из рамы ножик.
Ах, ради такого гостя чего не сделаешь.
Вынула ножик, наймарэ крылья раскрыл и бежать. Выскочил в окно, пузырь прорвал, сорок верст летел без остановки. С тех самых пор порешил только с вдовцами связываться».
— Партизан, а партизан? — Рамиро тряхнули за плечо. — У тебя выставки были? Виль говорит, он культуру двигает, народ просвещает. Выставки у него, говорит, награды, благодарности. А у тебя есть выставки и награды?
— Были, — сказал Рамиро. — Выставки в основном совместные или сезонные, но было три персональных. И награду один раз дали от Королевской Академии — Золотого Единорога.
Который весил как чугунное ядро, и которого Рамиро благополучно забыл где-то на набережной или в парке, на парапете фонтана, где единорога «обмывали» после торжественного награждения. День поминал ему этого забытого единорога два года подряд, и до сих пор поминал бы, но…
— Во-от! — Хосс наклонился в скрипнувшем стареньком шезлонге. — Вот, Виль! Кроме тебя есть кому культуру двигать!
— Что ты ко мне привязался? — Вильфрем попытался стукнуть кулаком по брезентовому подлокотнику, но у него ничего не получилось. — Я вообще считаю, что власть должна принадлежать народу.
— Да ну? И как это ты разумеешь?
