Большие весельные баркасы он отверг сразу. Ньет не умел ставить парус и не справился бы с греблей. Ему все сильнее хотелось убраться из этого ныне пустынного места, наполненного запахами смерти, грибов, спелой черники, соли и йода. Он вспомнил разбитую голубую вазу на столе и передернул плечами. Нужно здесь все сжечь. Это самое лучшее.
Он уже не знал, что ищет. Нальфран в море нет. Ищет ли он ее, или… что? Кому нужно это бессмысленное странствие.
— Я поплыву, как человек, — сказал сам себе. Море шумело.
Моторная лодка, которую он отыскал, была маленькой, выкрашенной в грязновато белый цвет. Ньет надел брезентовые рукавицы и в одиночку навесил мотор. Он толком не знал, как это делается, но кто-то из его умерших предков видимо знал. Методично обошел все дома, отыскивая то, что не тронула Полночь. Нашел пакет сухарей и соленую рыбу, легкую, иссохшую, как пемза. Человеческие жилища были разворочены, как устрицы, и он спокойно входил в них, брал без приглашения, осматривался. Морская девка безвольно лежала на песке, там где он оставил ее. Вокруг похаживали чайки, перекликаясь пронзительными, мерзкими голосами. В самом маленьком и невзрачном доме, стоявшем близко от воды, Ньет отыскал ружье-двустволку. Он захватил и его, завернув в тряпку, и пару коробок патронов. Еще он взял воды. Пару мотков пластыря. Нож, стальной и страшный.
Фолари не свойственна предусмотрительность, но внутри что-то так болело, будто он перестал быть фолари. Он сам теперь не знал, что он такое. На границе мира людей, в пустоте, сознание начинало размываться. Он не хотел этого. Он не хотел быть, как эта бедная дура, которая валяется там, на берегу, без тени мысли в пустых глазах. Он погрузил в лодку два пледа, найденную еду, ружье, патроны, воду, ботинки, синее платье, аптечку и миску с кружкой. Повязал волосы полотняным красным платком. Вещи привлекали. Лодка, казалось, разбухла, тяжело покачивалась на привязи. Ньет отогнал чаек и перетащил в лодку фоларицу. Она была колючая и легкая. Сунул ей сухарь. Вокруг жадно кружила ее стая, плавники прорезали воду, как акульи. Ньета больше это не беспокоило. Он не собирался продолжать поиски под водой. В воде ничего нет.
Говорят, в Найфрагире строят для Нальфран храмы.
Повозившись, он отцепил лодку, оттолкнулся, завел мотор. Резко пахло бензином, краской, рыбьей слизью. Под скамьей лежала забытая жестянка с мазутом, из нее торчала тряпка.
Лодка помедлила и пошла прочь от острова, тарахтя и покачиваясь.
На прожекторном рее сияли огни, окруженные гало. Воздух был полон влаги, туманная взвесь оседала на куртке, на широкополой брезентовой шляпе, на черном стволе винтовки. Три луча от переносных прожекторов сходились и расходились в сеющей морось тьме.
Протяжно завыла сирена, ей ответила другая тоскливым осипшим голосом.
Рамиро посмотрел назад — с навигационного мостика следующий за «Полярной звездой» транспорт едва угадывался чуть более светлым в общей мути пятном. Или это перед глазами круги плавали.
— Чертов кисель, — проворчал Черепок, хинет-наемник из Элейра. — Свети-не свети, ни хрена не видно.
У трубчатой грузовой стрелы мелькнуло что-то черное, Рамиро выстрелил, почти не целясь, Черепок, сидя на ящике у «араньи», поводил дулом, но стрелять не стал. В темноте мокро захлопало — и стихло.
С полубака эхом грянули выстрелы — бах! бах! бах! Там тоже гулял прожектор, полосуя сизый туман.
— А говорили, на севере нечисть тучами летает, — разочарованно протянул Адаль Лагарте, один из оруженосцев сэна Ивена Маренга. Он рассматривал ночь в бинокль — так же безуспешно, как и невооруженным глазом. — В Катандеране, говорят, прям кишело в небесах, на улицу не выйти.
— Так она и летает тучами, — сказал Рамиро. — У городов. Сейчас мы случайных отстреливаем.
Черепок важно покивал.
— Полночи не резон просто так гулять. Она кушать хочет. Потому стягивается, где народа побольше — города, деревни, населенные пункты.
— Хоть на том спасибо, не надо будет по лесам гоняться, из оврагов выковыривать.
— Господин Илен! Вон она!
Бах! Бах!
Стукаясь о грузовую мачту, на палубу обвалилась какая-то тварь и разлапилась внизу, у лееров.
— Господин Илен! — забеспокоился Лагарте. — Можно спуститься посмотреть?
— Нельзя. Утром посмотришь.
— Утром она испарится! Говорят, когда в Катандеране налеты отбивали, полуночных целые горы настреливали. Так они к утру все в пыль превращались. А вот вы, господин Илен, разве не видели? Вы ж столичный…
— Я в тот момент уже в тюрьме сидел, — соврал Рамиро.
Про спасение «фоларийской девы» из отстойника лорда Хосса знали уже все. Часто просили рассказать, но Рамиро переводил разговор на что-нибудь другое. Объяснять, как все происходило на самом деле — долго, путано и наверняка неубедительно. Романтическая история куда больше нравилась людям.
Где сейчас Ньет, что с ним? Вернулся ли он на набережную, к своим? Рамиро покачал головой. Вряд ли. И дело не в том, что Ньета он на набережной не видел, он там вообще мало кого видел, все по кустам отсиживались.
