Днем они уходят по своим делам, но вечерами, за ужином, составляют довольно оживленную (не без алкоголя) компанию. Выпивают, закусывают, рассуждают. В данный момент, в этот первый вечер повести – о благодетельности страдания. Аргументы сторон приводить не буду: банальны. Но героя они, конечно, задели за живое.
«Иван Самойлович между тем собрался с мыслями и заметил компании, что, конечно, может быть, любовь и страдание вещи полезные и спасительные, да обстоятельства его из рук вон плохи, – им-то как помочь? страдание, дескать, хлеба не дает, любовь тоже не кормит… Так нельзя ли уж что-нибудь такое придумать, что бы он мог применить к делу».
Воззвал, значит, о помощи (хоть советом), не выдержал одиночества. Как будто соседи сами не видят, что пропадает человек. Но им все равно. По-моему, так даже не бывает.
Но, с другой стороны, что они могут, праздномыслящие, предложить ему или хоть присоветовать?
Чувствительный недоросль Алексис – возлюбить страждущее человечество. И, сверх того, отдельно человечество, отдельно страдание. И все когда-нибудь будет хорошо.
Кандидат философии показывает своим излюбленным жестом: оттяпать головы всем богатым, то есть плохим. А чтобы хорошие – хотя бы большинство – включили мясорубку, надо довести их до отчаяния. И потом все будет славно.
(Этот служащий
Я лично насчет этого думаю так. Литературоведы-салтыковеды (или салтыко
Так или иначе, дать разумный совет способен только вполпьяна Пережига: возвращаться как можно скорей домой, к родителям, в деревню! Сколько-то крестьянских душ имеется, прокормят.
Мичулин и сам понимает, что другого выхода нет. Ну, это положим; а поступить вольноопределяющимся в армию? нет, по состоянию здоровья не возьмут; а попроситься осведомителем в Третье отделение? Но это разовые, да если без вранья – и редкие выплаты; а на вранье ни ума не хватит, ни наглости; в лакеи пойти? это уж чересчур, самолюбие не позволяет. Нет, все кончится кабаком: сидеть там с утра до вечера и выпрашивать рюмочку; обязательно кто-нибудь поднесет с каким-нибудь оскорблением вместо закуски (проходит призрак будущего Мармеладова).
Но дело оттого и запутанное, что вопрос о пропитании намертво сцепился в мозгу героя с вопросом совсем другим. И он уже не в состоянии распутать их.
«Ой, ехать бы тебе в деревню к отцу в колпаке, к матери с обвязанной щекой…
Но, с другой стороны, тут же рядом возникает вопрос, требующий безотлагательного объяснения.
“Что же ты такое? – говорит этот навязчивый вопрос, – неужели для того только и создан ты, чтобы видеть перед собою глупый колпак, глупую щеку, солить грибы и пробовать домашние наливки?”»
Он вообще болен. «В околотке давно уже носились слухи насчет какой-то странной болезни, которая ходила будто бы из дома в дом в самых странных формах, проникала в самые сокровенные закоулки квартир и, наконец, очень равнодушно приглашала на тот свет». Плюс – организм господина Мичулина потрясен и обессилен завладевшей им навязчивой идеей.
В общем, все еще кончается новелла первого дня. Иван Самойлович сидит в опустевшей (соседи разбрелись по своим комнатам) гостиной. Возвращается из театра Наденька, заводит разговор:
«– Что вы сегодня такие мрачные?
– Да я так, я ничего-с…
Но Наденька тотчас поняла, в чем дело; она тотчас же, по свойственной ей подозрительности, догадалась, что все это по тому делу, по прежнему…
– Нет, нет, и не думайте, Иван Самойлыч, – сказала она, волнуясь и махая руками, – никогда, ни в жизнь не получите!.. Уж я что сказала, так уж сказала! Мое слово свято… и не думайте!»
Порадовала, в общем. И вот уже – конец концов! – Мичулин в гостиной один со своим вопросом. С двумя вопросами, но где-то, в какой-то не очевидной плоскости, один переходит в другой. Автор нерасчетливо выкатил в этой первой главе всю сумму материальных претензий героя к миру. А они у него давно уже (целый день!) не совсем материальные.
