Химеры полностью

И вы, как я понимаю, повесили на обвиняемого несколько других преступлений. Тяжких и особо тяжких. Нераскрытых. Но приписываемых ему народной молвой.

Могу предположить – разбойное нападение и убийство (с целью ограбления) английского офицера на дороге из Гибралтара в Ронду. Там же, поблизости от места засады, был зарыт труп одного цыгана – Гарсиа Кривого, – возможно, ваши альгвасилы откопали этот труп. И, возможно, вы догадались (правильно, кстати), что цыгана зарезал и офицера застрелил один и тот же человек.

Но я сильно сомневаюсь, что вы нашли свидетелей. И даже – что искали.

И я совершенно уверен, что дон Хосе ничего вам не сказал, кроме того, что захотел сказать. Цитата:

«Я сказал, что убил Кармен, но не желал говорить, где ее тело».

Допускаю, что в итоге указал (и то не вам, а поддавшись на увещания церковников) местоположение могилы – для проведения всех этих ритуальных действий. (Но и то навряд ли. Потому что у него были причины не выдавать.)

В конце концов, он явился к вам не для того, чтобы помочь повысить процент раскрываемости по району, а только чтобы вы как можно скорей приказали задушить его железным ошейником.

Все подписал (если подписал) безмолвно. И не стал объяснять, каким путем попали к нему найденные у него при аресте золотые часы с музыкальным механизмом.

А один доминиканский монах опознал их как вещь, принадлежавшую его знакомому интуристу. Который отбыл из Кордовы в Севилью несколько месяцев назад, и с тех пор о нем – ни слуху ни духу.

Таким образом, у вас был один факт – правда, непроверенный: пропал человек. И была улика – тоже одна, но крайне подозрительная: дорогая вещь, принадлежавшая этому человеку, а найденная у другого. У заведомого преступника, про которого народная опять же молва говорит, «что он способен застрелить христианина из ружья, чтобы отобрать у него песету».

Ну, еще допускаю, что дон Хосе числился в розыске как дезертир, подозреваемый к тому же в нападении на своего начальника. Это если у органов Севильи и Кордовы в 1830 году имелась общая база данных.

И всего этого вам хватило, чтобы с легким сердцем (не правда ли?) послать дона Хосе на эшафот не за одно лишь убийство из, предположим, ревности (тоже, думали вы, нашелся герой романса!) – но по совокупности преступлений, в том числе – убийств, и в том числе – низких (это до чего же надо докатиться – укокошить мирного иностранного ученого ради золотой безделушки).

Ведь это от вас – от кого же еще – тот доминиканец узнал формулу, так сказать, обвинительного заключения:

«– Добро бы он еще только воровал. Но он совершил несколько убийств, одно другого ужаснее».

Однако вы составили (понятно, в уме) это заключение и огласили соответствующий приговор, руководствуясь исключительно классовым чутьем и реакционным правосознанием.

Фактически, кроме непроверенных подозрений и непроверенных сообщений, у вас не было на дона Хосе ровно ничего. Одна-единственная улика – эти самые часы с репетиром.

Как вдруг их владелец, мирный иностранный ученый, объявился в Кордове, вполне живой, ни малейших повреждений. То есть из дела выпал целый эпизод – причем практически единственный, представлявшийся доказанным. А пресловутая улика много потеряла в весе и стала несколько загадочной. И это накануне дня исполнения приговора.

Конечно, вы не стали его пересматривать из-за такого пустяка, – очень даже вас понимаю. Но помимо правосознания – простой инстинкт ищейки разве не подсказывал вам: на всякий случай – допроси этого мнимого потерпевшего, допроси, что-то с этими часиками не тик-так?

Что вы говорите? Заявление? Какое заявление? Куда же вы, сеньор?

Исчез. Только что приплясывал рядом – и как не было его. Правильно Данте описывал это место: как многоколенчатый, бесконечный пищевод гигантского пылесоса. И душа человека, когда-то родившегося от женщины, здесь ну ничем не отличается от души человека, придуманного каким-нибудь писакой. Такая же пылинка. И все мы куда-то летим. Куда-то в страшное.

Хорошо, что исчез. Я уже и не знал, как развязаться с этой риторической фигурой. А связался – в надежде, что юридический ракурс особенно ярко высветит всю неприглядность поведения г-на М.

Не припомню другого такого произведения ни в одной литературе, кроме разве советской: чтобы симпатичный автору герой – чуть ли не автопортрет автора в молодости – по ходу сюжета имел возможность спасти не спасти, но хотя бы просто сказать правду в пользу приговоренного к смерти, – а вместо этого сказал ложь ему во вред.

Причем из корыстных побуждений.

«– Я с вами схожу к коррехидору (говорит г-ну М. монах-доминиканец. – С. Л.), и вам вернут ваши чудесные часы. А потом посмейте рассказывать дома, что в Испании правосудие не знает своего ремесла.

– Я должен сознаться, – сказал я ему (рассказывает г-н М. через шестнадцать лет. – С. Л.), – что мне было бы приятнее остаться без часов, чем показывать против бедного малого, чтобы его потом повесили, особенно потому… потому…»

Да понятно, почему особенно, сударь. Потому, что вам придется прилгнуть.