По приезде в Ярославль я сообщил Гусеву в письме об обнаружении озер, указав на его ошибку и прося не расстраиваться из-за таких пустяков. Через пару недель пришел ответ: на рисунке он указывал не ту дорогу, от которой "плясали" мы, а другую, старую, по которой ездили раньше; она шла перпендикулярно "нашей". Стоило развернуть рисунок на 90 градусов, и озера встали на свои места. Гусев не ошибся. Проклятые озера, распространяя болотный дух, вновь заняли место в наших помыслах.
…А окраины пустеют. И уж некуда возвращаться вставшим из могил покойникам.
Старое землисто-синее лицо мага было будто маска.
— Это отравление, — сказала женщина.
— Да, — произнес маг, и вновь всех поразила неестественная белизна его острых матовых зубов — они были будто бы из заточенных кусочков мела — и яркая краснота десен. — Мне нужно отдохнуть, как и ей, — он указал на стоявшую поодаль красивую женщину восточного типа в шапочке с меховой опушкой и спрятал магический маятник из специального сплава.
Из троих хорошо чувствовала себя лишь исцеленная. Еще минуту назад она широко раскачивалась, стоя на будто бы приросших к полу ногах; глаза были закрыты, рот улыбался. Маг с помощью маятника выискивал в ее теле болезни, и женщина в шапочке пронзительным пением изгоняла их.
Нечего было и думать переговорить с синелицым: толпа алчущих исцеления обступила его.
Мне исцеление пока не требовалось: по болотам я лазил и так хорошо, но "дипломат" надоело таскать хуже рюкзака.
Конференция бурлила. Ярославцев нечего было и искать: мы растворились в массе прибывших со всех концов Союза и из-за рубежа. Гвалт. Стенды. Очумевшие авторы в сотый раз пытаются втолковать суть разработок непрерывно подходящим и уходящим слушателям. Пенопластовый шарик на коромысле под стеклянным колпаком поворачивается под давлением взгляда. Приборы. Книги. Глаза и говорящие рты. Первая Всесоюзная конференция по проблемам энергоинформационного обмена в природе. Москва, ноябрь-декабрь 89-го.
— Привет, Валерий!
— Привет! — Я оборачиваюсь, но сказавший это уже уходит. Где он? Кто? Да и мне ли сказали? Толпа. Отдохнуть бы в зале. Там, под давлением взглядов академиков, относительный порядок.
"…Первая группа сенсов уже перестала существовать как таковая, — голос из динамика перекрывает шум в фойе. О чем они там? — Условия работы в лабораториях слишком жесткие. Да, да! Нас уже всех выкрутили наизнанку. Я уже не могу больше "гулять" по этим разрушенным и, простите, вонючим потрохам и чистить, чистить…"
К кому же ткнуться? Кажется, вот сильная группа. Отработали — и идут, и никто их не преследует. Да, я видел, вот этот коренастый работает здорово. Шеренга казахов и русских приближается ко мне.
— Здравствуйте, — я обращаюсь к коренастому и представляюсь.
— Вы, если не ошибаюсь, работаете как сенс…
Кратко — лишь бы не сказать лишнего! — объясняю суть дела. Иосиф Хан, дипломированный врач-экстрасенс Республиканского центра охраны здоровья из Алма-Аты, слушает внимательно, в глазах — огонек интереса.
— Что, камни здесь?
— Да.
— Давайте попробуем. Но где?
Действительно, где? Выбираем лестницу, спускающуюся в гардероб — здесь ходят мало. Но за нами тянутся любопытные. Иосиф властным жестом останавливает их.
Долгое время нам нравилось думать, что памятью обладают лишь живые системы. В лучшем случае допускалось, что и обыкновенный камень может "запомнить" хороший удар, если молотком отбить от него кусок. Но появились запоминающие фото-, магнитные и лазерные системы; вещество оказалось способным сохранять информацию о привнесенном воздействии, даже если оно было ничтожным по мощности. Запоминающие устройства становились все экономичнее, сила записывающего воздействия — все меньше, и мы не знали, как глубоко находится порог чувствительности вещества. В принципе ЛЮБОЕ явление оказывало воздействие на окружающее вещество, возможно на всю Вселенную, любой камень помнил ее историю. В измененном веществе запечатлевались наши слова и мысли. Причем по характеру изменения можно было судить и о характере воздействия, то есть — читать записанное, говорить с камнями. Правда, столь тонких приборов мы еще не знали, но во все времена имелись люди с необычайно высокой чувствительностью психики.
Шлак на осарках "помнил" не только историю Вселенной, Земли и свою собственную — он должен был "помнить" и о том, что случилось в небе над деревней в 1890-м. И Иосиф Хан должен был прочитать это.
— Давайте камни. — Я раскрыл "дипломат" и передал Хану шлак. — Отойдите. Стойте за спиной. Не мешайте.
Хан положил куски шлака на перила. Я старался ни о чем не думать. Закрыв глаза, Иосиф вытянул правую руку и повел ею над обломками.
