Она взглянула на него, и в этом взгляде на сына что-то новое появилось. Испытующим, что ли, был он, а может быть укоризненным… Ее безоглядная и слепая любовь словно впервые прозрела, и от этого жизнь стала ещё мучительней, ещё тяжелей. Мать впервые задумалась: нужна ли она ему, любит ли он её, если смог вот так поступить с тем, что было для матери всего дороже… после него самого.
Он хотел спуститься вниз вслед за санитарами, уносящими носилки, на которых лежала мать, но она не позволила — велела дома остаться.
— Вот поправишься — тогда и придешь ко мне… с тетей Олей. Один по городу не ходи — только в школу. Это близко, не страшно — дорогу не надо ведь переходить…
Кивнула ему, губы было скривились, но сдержалась она, не заплакала. С тем и увезли Ларису Борисовну в городскую больницу.
А Сашка сел у окна и принялся думать. Что бы выкинуть этакое, что учинить? У него был один день — один-единственный день свободы! Тете Оле он, естественно, сразу же позвонил, и та сказала, что завтра приедет и останется с ним, а сегодня не может — сегодня у них в бухгалтерии проверочная комиссия. Так что… Ух! Дух захватывало! Делай, что душенька пожелает! У него сразу сил прибавилось, и словно спала какая-то пелена точно он не болел, а просто кто-то накрыл его тяжелым и затхлым застиранным покрывалом. Накрыл и чуть-чуть придушил. Но кто? И зачем? Нет, ясно странное творилось с ним что-то, и это «что-то» занимало парня гораздо больше чем болезнь матери.
Просидев битый час, он так ничего не надумал и решил сделать давно намеченное: выкинуть проклятый зонт!
Он поел — благо, запасов еды в холодильнике у Плюхи всегда имелось в избытке, и, одевшись, извлек зонт из-под кровати, завернул его в несколько старых газет, отворил дверь и спустился во двор — к помойке. Там он и пересекся с Димкой — тот тоже выкидывал мусор и возвращался домой с пустым ведром.
— Ну че, как мать твоя? — спросил тот, окидывая соседа с пятого этажа хмурым взглядом.
Димка был не дурак — сразу догадался в чем дело: отчего угодила в больницу мать этого увальня. Он ведь слышал истошный Сашкин визг: «Жизни, жизни в розовом свете!» и тотчас последовавший за этим полет горшка с кактусом. Тот просвистел мимо Димкиного окна как раз в тот момент, когда он глядел во двор и прикидывал: двинуть сейчас к приятелю по кличке «Фома», чтоб спокойненько побазарить и покурить, или поглядеть очередной боевик по телику… Вслед за свистом раздался глухой удар, Димка высунулся в окно и увидел черепки и осколки. Извернулся, поднял голову и углядел наверху пухлую руку соседа, захлопывающую окно… Сопоставить эти два факта было проще простого. Все в доме знали, что Лариса Борисовна сдвинулась на двух вещах: на цветах и на сыночке, которому шагу ступить не давала — «душила» его почем зря…
«Да, выходит, этот толстый потихоньку звереет, — подумал Димка, — раз гробанул из окна материн горшок с цветком. Давно бы пора характер свой показать, если он у него, конечно, имеется. А то ходит, держась за мамкину юбку, как пудель на поводке. Ладненько, сделаю-ка я „экскримент“ — клюнет на мой крючок или нет… Если клюнет — значит не стух ещё и надо ему мозги вправить, а нет… ну, тогда он поедет скоро! Мне-то это все по фигу, но почему бы не оттянуться? Наплету про то, что в журнале у „Фомы“ прочитал…»
— Да чего ты затрясся-то, не тушуйся, тут, во дворе все свои… — он доверительно улыбнулся и этак покровительственно хлопнул соседа лапищей по плечу.
Сашка быстро выбросил свой сверток в контейнер и с опаской взглянул на Димку. Экий громила, аж поджилки трясутся! Такой одним пальцем дух из тебя вышибет. И старше он на два года — ему шестнадцать уже, и ребята, с которыми он в дружбанах, говорят, прошлым летом киоск гробанули… Мать, как огня, боялась этой компании, и пуще глаза старалась уберечь от неё его, Сашку. А теперь матери нету, а он стоит во дворе, и над ним как медведь нависает этот пацан с ухмыляющейся физиономией. И получается, что, пожалуй, и хорошо, что до сих пор он в тепле и покое жил, а теперь вот его выпустили из клетки, а вокруг-то не зоопарк — вокруг джунгли…
— Да нет, я ничего, — Сашка пожал плечами, стараясь выглядеть независимо. — А мать… в больнице она.
— Это я и без тебя знаю. Будешь навещать — привет ей от бабки моей передай. Очень бабка моя за мать твою переживает. Гостинцев хочет ей передать. Слушай… — Димка двинул к подъезду, кивком головы веля соседу следовать за собой. — Ты, значит, один теперь?
— Только до завтра, — пролепетал Саня, холодея. — Завтра тетка приедет, будет тут со мной жить.
— Так то завтра! — хохотнул Димка. — А сегодня, слышь… — тут он понизил голос и заговорил с интонациями заговорщика. — Давай-ка двигай, ставь чайник, я тебе одну потрясную вещь скажу.
Сашка безропотно выполнил пожеланье соседа, и скоро они сидели у него на кухне и пили чай.
