Впервые за долгое время, а может, и вообще впервые Карина увидела себя со стороны. Сидит на грязном унитазе в пропахшей мочой и блевотиной ванной, в запущенной до скотства квартире. Ночью кто-то, а может, и не один, запихивал ей во влагалище пальцами с грязными ногтями полуповисший член и, кое-как кончив, выколол на плече татуировку «Хайль Гитлер». А может, и до того – пытался себя распалить.
Вот такая у нее жизнь.
Долго стояла под душем. И казалось, что она смывает с себя всю грязь, становится чище и лучше. Что все-таки есть возможность начать все сначала. Будильник прозвенел – время поворачивать. Она поискала в шкафу, вытащила более или менее чистое полотенце и пошла на поиски трусов и брюк. Сейчас она найдет эти проклятые трусы… надо бы постирать и надеть мокрые – да черт с ними, лишь бы убраться отсюда. Записаться в Комвукс[16], закончить гимназию, устроиться на работу – хоть в «Макдоналдс», хоть пиццу развозить. Посещать правильные места. Писать правильные бумаги, вести правильные телефонные разговоры.
Брюки не находились, наверняка валяются в прихожей, в куче другой одежды.
В прихожей на глаза попалась недопитая бутылка Renat[17] – граммов двести, не больше.
Она присела на кресло и выпила пару глотков – может, удастся привести в порядок мысли. Потом еще пару глотков.
И все началось сначала.
Когда через неделю, уже под изрядным кайфом, она шла со своими дружками в город, все было забыто и прощено. Даже не так. Не забыто и прощено, а
Они шли по Свеавеген в «Монте Карло» – поддатые, обкуренные, непобедимые, чуть не лопаясь от распиравшей их энергии.
Город принадлежал им.
Пластиковая бутылка со смесью кока-колы и самогона, приправленной четвертью грамма амфетамина, шла по кругу. Три фанатика
Проходя мимо издательского дома Бонньер, Мике заорал: «Зиг хайль, жидовская мафия!» – и поднял руку в нацистском приветствии. Янника зашлась в визгливом хохоте и продолжала смеяться, пока не сообщила, что сейчас описается от смеха. Как раз на перекрестке Туннельгатан и Свеавеген. До «Мои те Карло» не больше двухсот метров.
– Зажмись, – посоветовал Юхан. – Мы почти пришли.
– Не могу, – простонала девица, сжав зубы.
Мике огляделся и заметил металлическую пластину на тротуаре – именно на этом месте был убит Улоф Пальме[18].
– Ссы здесь, – он показал на памятную табличку.
Девица оробела.
– Здесь?
– Здесь, мать твою. Ссы на Пальме. Только и знал, пидор, что якшаться с черножопыми. Ссы на него.
Янника прыснула, схватила себя за лобок, сделала шаг вперед, спустила трусы и села на корточки. Звонкая струя ударила в металлическую табличку и потекла по швам между плитами тротуара.
– Ссы на Пальме, – удовлетворенно сказал Мике и глотнул из бутылки. – Справедливость торжествует.
Карина без особого интереса наблюдала за этой сценой, прислонившись к стене рядом с входом в метро. Вдруг – странно… будто знобкий ветерок потянул из-под земли. Она вздрогнула. Руки покрылись гусиной кожей, но размышлять о причинах явления не пришлось – по Туннельгатан шли двое мужчин. Оба черноволосые, в хорошо сшитых костюмах.
– Что это вы делаете? – спросил один с явным акцентом.
Приятель попытался его успокоить, но было уже поздно.
– Что я слышу? – в нос прогудел Хассе, самый здоровенный из всех. – Уж не черножопые ли щебечут?
– Все в порядке, ребята, – сказал приятель. – Мы уходим.
– А ты что, Пальме любишь? – Мике сделал угрожающий шаг вперед.
То, что произошло потом, вряд ли можно назвать дракой. Миротворца сразу повалили на землю. А когда тот, кто спросил, бросился на Мике, Карина подставила ему подножку. Он растянулся на асфальте и так и лежал.
Зачем она это сделала? Инстинктивно. В ту же секунду, как нога прохожего коснулась ее ноги, она пожалела о своей реакции и отступила к выходу из Брункебергского туннеля. Сырой подземный холод коснулся спины, и ее начала бить дрожь.
Эта судорожно выдвинутая нога, этот импульс пещерной агрессии, это ничтожно малое, непроизвольное движение будет преследовать Карину всю жизнь.
Парни подтащили жертву к памятной доске на тротуаре. Мике схватил прохожего за волосы и удерживал его физиономию в дециметре от металлической поверхности.
– Значит, Пальме любишь… так целуй его, макака!
И он ткнул поверженного врага лицом в металлическую доску. Поднял, ударил еще раз и еще. На третий раз что-то хрустнуло – то ли нос, то ли выбитый зуб. А может, и то и другое.
– Целуй своего зассанного Пальме, – хрипел Мике, доводя себя чуть не до истерики. – Целуй!
