– Продаешь ты его, что ли! Несешь, несешь Бог знает что. Случилось что, рассказывай. Что?
– Аборт криминальный, Петр…
– Ты что! Изыди, сатана! Ты что! Не знаешь положение с абортами? Хотел хорошо жить – пусть расплачивается.
– Петр Семенович, он не брал денег! Знакомая девочка.
– Девочка! Тем более. Надо осмотрительней знакомиться. Скажи на милость! Да и не гинеколог к тому же. Пускай своих девочек в больницу посылает. Закон-то есть.
– Да это знакомая сестры его.
– Да какая разница! Что ты меня посвящаешь во все. Аборт! Дома! И все. Больше ничего не надо. Не надо делать плохо.
– Конечно, Петр Семенович, но…
– Какие «но»! Не морочь голову. Как у тебя дела вообще?
– Петр Семенович! Парня же упекут! А он ведь от доброты. Ему же в тюрьме сидеть придется. Я вас очень прошу. Просто личная просьба. Да и жалобы-то от родственников нет.
– Ну а что я могу сделать! Ты сама понимать должна.
– Я никогда, Петр Семенович, не просила вас так. Сейчас – крайний случай, Петр Семенович. Ну просто максимально униженно прошу. Ну, хотите, на колени стану.
– Ну, не морочь голову, говорю. Шутка, что ли! Криминальный аборт. А как узнали, раз не было жалобы? Случилось что?
– В том-то и дело! Перфорация матки, резекция кишки. Сам пришел сказал.
– Что?! Да-а. Это много лет. Что ж можно сделать! Это да, это много лет. Плохо, очень плохо. Хороший парень?
– Парень-то…
– Да-а… Развела ты у себя. Все мы, конечно, не без греха, но такое. Да тебе голову надо оторвать. А девочка-то как? Плохая?
– Сейчас опасности для жизни нет.
– Голову тебе оторвать мало.
– Виновата, Петр Семенович, виновата. Но там видно будет. Сейчас парня от тюрьмы спасать надо.
– Но ты его выгонишь?
– Не знаю. Может, и надо будет, если все благополучно обойдется. Но пострадает-то кто от этого? На нем же вся хирургия в районе держится. Ведь у нас же лучшая хирургия в городе.
Лучше, чем в Москве. Ей-Богу, не боюсь это сказать. Сравни отчеты разных больниц в горздраве у вас.
– Незаменимых людей нет. Ты же знаешь.
– Есть, Петр Семенович, есть. Просто любого можно сменить.
– Дала ты мне задачу. А ты к кому-нибудь обращалась?
– А к кому же с этим обратишься? Только если вы сумеете помочь.
– А кто знает об этом?
– Никто пока. Я сама сообщить должна – пока молчу.
– Подожди еще денек, не сообщай. Запиши мне все обстоятельства дела, а фамилию мне его пока не записывай, от греха. Помни, ни одному человеку пока. Через меня же пойдет. Позвоню сегодня, посоветуюсь, что и как надо делать. А ты мне утром завтра позвони.
– Да я приеду к вам спозаранку, Петр Семенович.
– Не надо. Не суетись. А пусть-ка лучше он приедет. Я ему холку намылю.
– Не поедет сейчас. Ты знаешь, какой он. Пока у него больной тяжелый, он из отделения не выходит. А уж такой-то случай!.. Под угрозой расстрела он девочку не оставит.
– Договорились, аллах с тобой, завтра жду. Звони.
«Ребята, дорогие мои, простите это пафосно сентиментальное начало, но так получается. Я не писал вам, не знал, что писать и как писать, и не понимаю я, что теперь я.
Я, с одной стороны, вас недавно видел, когда лежал в больнице, но, с другой стороны, в больнице каждый раз было столько народу, что я ни разу не мог с вами поговорить. Лежу в этом лесном санатории – поправляю здоровьечко. Почему!
Почему черт меня понес в эту бешеную поездку, почему не дождался решения дела – будет ли дело, почему выздоровление девочки так быстро меня успокоило, хотя успокоиться я должен только тогда, когда Люда родит. Почему понесло меня в эту поездку! За что я устраивал себе подарки? Почему, выходя из автобуса, я не думал ни о шоссе, ни о машинах? Почему, думая о прошлом, я не глядел по сторонам на настоящее.
Наказан ли я за поездку, наказан ли за девочку, или все идет стихийно, неизвестно от какой-точки?
Так бессвязно, «импрессионистически», что ли, я могу писать только вам. Примите и терпите. Я хочу написать, что думаю о случившемся. Не о девочке. Это было плохое дело, не должное.
Этим мы уже тысячи раз изорвали свои души и свою, вернее, мою совесть. А вот сейчас что! А сейчас…
Я сижу за столом в маленьком павильончике-ресторане. Стены – почти сплошь окна. Снег – испоганенный лыжней. Дорога – следами машин. Дерево почему-то растет впритык к стеклу оконному. Непонятно, как строили этот домик. Непонятно, что будет со стеклом, если дерево будет расти. Непонятно, зачем эти люди, числом около тридцати, приехали в этот загородный ресторанчик праздновать пятидесятилетие своей начальницы. А может, она не начальница. Нет, они ей улыбаются ртом, они ее приветствуют руками с рюмками, они желают все встретиться на столетием юбилее, они заглушают себя песнями и музыкой из автомата. Непонятно…
