– У нас сейчас опять КРУ работает. Опять поднимают все ведомости. Да, Галочка. С удовольствием выпью чайку. Спасибо. Подняли все ведомости и сравнивают, не наслаиваются ли где дежурства у совместителей. Подняли ведомости и в других районах. Не дай Бог, где-то совпадут часы. Высчитывают – и начет или на врача, или на администратора. Вычли из дежурства полчаса на обед и полчаса в конце дежурства перед началом рабочего дня – говорят, отдыхать должны врачи перед работой. А еще пришел приказ…
Никто не заметил. Марина Васильевна продолжает рассказывать. Галя ее слушает и смотрит на меня. Она заметила. Наверное, ничего не было. Ведь не было перед глазами этого пятна. Я просто отключился на минутку. Было. Выло пятно опять.
Пошел, пошел опять теплый воздух. Сейчас, сейчас начнется.
– Женечка, чаю будешь?
Да. Я хотел чаю.
– Здравствуйте, Евгений Львович.
– О о! Здравствуй, Людочка. Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, Евгений Львович, скоро экзамены на аттестат. Уже готовлюсь.
– А в какой институт?
– Только в медицинский.
– Ничего у тебя не болит, Людочка?
– Что вы, Евгений Львович, у меня все, все в порядке. Даже отметки. Я вам так благодарна, Евгений Львович, вы мне ближе сейчас, чем отец. Ему-то я не могу открыться. Как же вас угораздило так? Вы же должны быть вечно здоровы, до самой смерти.
– Женечка! Я тебя сто лет не видала.
– Да, не было у нас основы для общения. А я тебя, Нина, вечность не видал. А что такое вечность?
– Ты какой мрачный, милый доктор. Неужели из за болезни? Это же все преходяще.
– Сейчас я уже совсем развеселился. Все преходяще. А что у тебя за книга, Нина? Это я по привычке спрашиваю. Читаю мало.
– Только что купила…
– Про любовь или про войну?
– Про зверей.
– А охотники там есть?
– Нет.
– Значит, про любовь. Я все, Нина, делю на «про любовь» и «про войну». Ведь если подумать – все делится только так. «Гамлет» – про войну, «Война и мир» – про любовь, «Отелло» – про войну, «Король Лир» – про любовь…
– Хватит, хватит, Женечка, перечислять.
– Книга про…
– Да, Женя, чуть не забыла.
– О чем?
– Тебе от Люды большой привет, у нее все…
– Она у меня была. Как ты считаешь, Нина, разве есть проблема «быть или не быть»? Конечно же всегда «быть». А если вдруг проблема возникает – опять же, значит, «быть». А кому «не быть», так у того ничего не возникает. «Быть или не быть» – вот в чем не вижу вопроса.
– А ты знаешь, Женя, я окончательно решила уходить на другую работу.
– Уходить или не уходить – куда? «Вот в чем вопрос». Куда?
– В нейрохирургическое отделение.
– Вот будешь мне наркоз давать. Оперироваться или не оперироваться – вот в чем вопрос.
– А зачем тебе оперироваться?
– Вот и я говорю – зачем. Не для меня. Не людское это дело, чтобы в мозги лазить. Но с другой стороны, гематома там, наверно, – приступы частые. Рубцы убирать надо, спайки. Не знаю, что-то надо, но ведь эти операции одни из самых негарантированных. Не хочу оперироваться. Не хочу. Это война в мозгах. Это не место для войны. Мне кажется, в мозгах все, Нина!
– Какая там операция, успокойся, Женя, подожди, все пройдет!..
Вот опять, опять. Пошло пятно в глазах, начинается. Опять вселенная поползла в глаза. И опять прошло. Вспоминаю.
– Не могу больше, Галя. Скажи, пусть никто больше не ходит. Не могу я на каждого, от каждого в мир иной уходить. Только ребята, только ради них я готов это терпеть. Нужна операция, Галя. Я не хочу операции. Был бы рак – можно вырезать или не вырезать. Я понимаю этот риск, а это… Все всегда легче идут на риск, который понимают. А этот я не понимаю. Я не хочу никого пускать в мои мозги. Я и сам в них влез сейчас сверх меры всякой, мне это тоже не надо. Но больше я не могу. Я ж не живу. Зачем я себе такой, Сашке зачем, тебе?
– Женечка, подожди. Подожди с операцией. Они пока не дают гарантии, им еще не ясно.
– Да и я не хочу. Но что мне делать?! Галя!
Галя стоит у кресла, гладит его по голове ласково, нежно, ему хорошо от ее руки. Но это ж не может быть вечным лекарством.
– Держи, держи, Галь. Какие гарантии?
– А невропатологи надеются, что может пройти само.
– Вот я приду к людям и говорю им: вот люди, смотрите, я ваш хирург! А они меня вязать – потому какой я им хирург. Я уже ни с кем не могу разговаривать. Вот опять идет, идет.
Неизвестно, что он видел в этот раз. Очнувшись, он закричал категорически и решительно:
– Все! Делаем операцию. Все. И все начинаем сначала. Но я не хочу операции! Не хочу! Но будем, Галя.
Решительно!
Я опять на дежурстве, я опять «играю на гармошке у прохожих на виду». А на дежурстве…
Красный цвет ярок, бросок, назойлив. Его, может быть, совсем немного, а впечатление, что он заполнил все, и мне, хирургу, страшен красный цвет. Он даже на черном, когда делает черное еще черней, все равно ярок, бросок и назойлив.
Я разговаривал с больной, когда услышал шум втаскиваемых носилок, шепоток сопровождающих и говор фельдшеров «скорой помощи» и наших сестер. Первое, что я увидел, – много красного. Первое, что я подумал, – плохо дело, на всю ночь.
