– Вот видите. – Мишкин покачал головой. – Уже год. Похудели?
– За этот год похудел немного. Килограммов на пять.
– Это много. Прилягте, пожалуйста. Здесь щупаю – не болит?
– Нет.
– Ух, какой плеск. Вы слышите, Сергей Федорович, как в желудке плещется?
– Ну, слышу.
– Это значит, что плохо у вас проходит пища. От голода умереть можно.
– Да я ем.
– Вы-то едите, а вот до тканей не доходит. Судорог не бывает? Руки, ноги по ночам не сводит?
– Вроде нет, Евгений Львович. А может?.. Нет. Пожалуй…
– А может начаться, Сергей Федорович. И по рентгену видно, что у вас плохо проходит. Через сутки – почти половина бария в желудке остается. Боитесь операции?
– Да не так чтобы очень боялся. Но я сейчас совсем ничего. И болей нет.
– Когда уже будет «не ничего» – будет совсем плохо. Пойдемте со мной.
Они вышли из кабинета и вошли в ближайшую палату. На стуле у окна сидел мужчина и читал.
– Петр Николаевич, простите, мы вас потревожим на минутку.
– Что вы, Евгений Львович, всегда готов, всегда, Евгений Львович.
– Вы сидите, сидите. Петр Николаевич, скажите, как у вас болезнь шла, что чувствовали, расскажите все Сергею Федоровичу. У него сомнения кое какие.
– Да нет у меня сомнений, Евгений Львович.
– Пожалуйста, послушайте.
– А чего тут особенного рассказывать. Как у всех. Язва у меня была десять лет. Часто в больницах лежал. Больше чем на год не снимались обострения. Потом появилась рвота без обострения. Пришел сюда, и Евгений Львович уговорил на операцию. Сейчас прошло только двенадцать дней – уже совсем другое дело. Ем хорошо, отрыжки нет, рвоты нет…
– Спасибо, Петр Николаевич. Вы поговорите с Сергеем Федоровичем. Я сейчас пойду, а завтра мы с вами все решим окончательно. Хорошо?
Мишкин вышел в коридор, удовлетворенно улыбаясь. Почти наверняка больной будет оперироваться. А иначе ему нельзя.
– Ой, Евгений Львович, а я вас ищу. Марина Васильевна уехала, не дождалась вас, просила передать записку.
«Женечка. Не посетуй, выручай. Мне надо срочно ехать договариваться насчет лифтов. Нас примет начальник конторы. Не хотят пускать в поликлинике – лифтерши не обучены. А народный контроль говорит, что, если не пустим, на меня денежный начет за разбазаривание государственных средств. Я тебя очень прошу – сегодня собирают главных врачей в горздраве. Съезди за меня. Там большое будет сборище. Ты отметься и, если будет возможность, удирай. Заранее спасибо тебе. М. В.».
– Черт подери! На мою голову. «Заранее спасибо»! Когда ехать надо?
– Уже. Через пять минут. Машина поликлиническая ждет внизу.
– Черт возьми. Пойду переоденусь и буду внизу.
Он зашел в ординаторскую – поговорил. Потом в перевязочную – перевязал больную со свищом. Потом в кабинет – покурил с Игорем, потом стал переодеваться, но тут опять за ним прибежали:
– Евгений Львович, вы опаздываете, не успеете отметиться.
– Бегу, бегу. Отметиться-то я успею всегда, а вот удрать, если опоздаю, уже не смогу.
И не смог. Отметился и вынужден был остаться.
На совещании шла речь «об организации медицинского обслуживания в сложных условиях сегодняшних требований», да еще с учетом опасности появления различных инфекционных заболеваний.
Мишкин сидел и думал про что-то свое, пока его думы не прервал властный голос какой-то начальницы. Она, видно, занимала какой-то большой пост, потому что начала без преамбулы и обращения, а почти с окрика:
– Сейчас побеждает дисциплина! И если вы ее не создадите, придется создавать ее нам. А создавать ее придется. Единичные случаи появления опасных инфекций отмечены в некоторых городах и странах Европы.
Голос с места: «А где, не скажете?»
