– А там как у вас, или у меня, уж не знаю, – все в порядке?
– Да, да. Главное уже сделали.
– Действительно надо было оперировать?
– А то?! Диагностика, милый, с точным прицелом в яблочко. Это тебе не твои йоги.
– Пижон ты, Женька. Я же всегда говорил, хоть и не видел, что на операциях ты наверняка пижонишь. Раньше подозревал, а теперь вижу точно.
– Опьянел ты, любезнейший, от морфия. Молчал бы лучше.
– А что! Не болит, лежу в приятном обществе – почему не поговорить. А ты норовишь быть первым на деревне, оттого и из клиники ушел. Ну и видок у тебя, Жень, между прочим. Посмотри на себя в зеркало.
– А что ты там видишь? Колпак да маску. Какой вид ты там, разглядел? А насчет клиники – это запрещенный прием.
– Ну извини. А вид у тебя такой, какой ты есть на самом деле.
– Ну-ка помолчи немного. Здесь мне тупфером отведи. Вот так. А то не проткнуть бы ненароком.
– Чего, чего? Что у вас там?
– Опять чего! Лежи ты спокойно. Мы на работе, и у нас есть о чем поговорить и без тебя. Иглу, что ли, взять покруче?
– Ну скажи же, длинный. Мне же интересно.
– Ну заткнись. Прошу же тебя, как человека.
– А ты со всеми так на операциях или только с друзьями?
– Полежишь в отделении, выяснишь.
– Ну не подонок?!
– Замолчи, пьяница, пропойца. От одного укола как захмелел! Оскорбляешь во время исполнения служебных обязанностей.
– Во-первых, у тебя сейчас не рабочее время. Ты сюда приехал – и это твое личное, а не служебное и время и дело.
– Не мое служебное. А ты бы тогда Филла попросил на той же дружеской основе. Опять чуть-чуть помолчи.
– Молчу опять. Совсем не больно. Но ты совершенно неестественно себя ведешь.
– По-ошел опять. Во-первых, операция – это вообще неестественное занятие. А во-вторых, ты думаешь, естественно мне оперировать тебя?
– А ты и хирургию, наверное, выбрал, чтоб рисоваться можно было. А? Перед бабами.
– Володя, после расскажешь все, что хочешь. А сейчас все.
– Знаешь, Жень, кол мне на голове теши, но можно вести себя иначе. Скажем, интеллигентней. Скажем, не кричать на больных, на сестер. Есть у тебя стремление рисоваться, как подонку. Мне обидно, что ты становишься на один уровень с твоим бывшим шефом, судя по твоим рассказам о нем.
Мишкин наклонился, задвинул голову за занавеску, отделяющую мир оперируемого от оператора, и прошептал в ухо прямо: «Володька, мы не одни. Я на работе. А то наркоз дам. Ты ж совсем пьян, алкаш».
Некоторое время операция шла в молчании.
– Тебе не больно?
– Как тебе сказать. Радостного не много, но терпеть можно. Тебе-то что? Ты делай свое дело. Остальное тебя не заботит все равно.
– Ты думаешь, что если ты сейчас страдаешь, то все тебе можно? Тоже ведь гусь не из последних. Лежишь и судишь с пьедестала. Откуда у тебя такое высокомерие? Черт! Здесь плохо зашили.
– Не расслышал последнее.
– Последнее и не тебе. Дай еще такую иголку с ниткой. Перешью.
– Я ж не слышу, Женя. Мне же тоже интересно.
– Перебьешься.
– А все-таки я сейчас страдаемое – говори со мной деликатней.
– Дай нам работать. Совсем опьянел. Ей-Богу, я сейчас дам наркоз. Чтоб я еще когда-нибудь оперировал близких. Ни за что! Он же, негодяй, не боится меня. Я для него не хирург.
– Это мне, что ли, наркоз? Мне ж не больно. Я против. Просто тебе, как и всегда впрочем, неприятно слушать замечания в твой адрес. И вообще, то-се, пятое-десятое.
– Наконец-то ты нашел время и место. Ну, сейчас, по-моему, хорошо ушито. Хорошо.
– И было хорошо и сейчас хорошо мне. Не болит. Долго еще?
– Ты спешишь?
– А ты остришь? Вот видишь – почувствовал наконец себя начальником над товарищем.
– Тамбовский волк тебе товарищ. Были мы с тобой товарищами.
– А ты в палате тоже будешь мне начальником?
– Дай-ка кетгут еще. Здесь перевяжем. Угу, спасибо. Теперь можно и кожу зашивать. Шелк дай, пожалуйста. «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам и вода по асфальту рекой…»
– Женька, а я так и подозревал, что ты на операции весь из себя такой интеллигентный, строишь интеллигентного, выпендриваешься, и если поешь, то детские песенки, – очень интеллигентно.
– Надоел, дайте ему наркоз.
– Какой наркоз – не дамся. Ничего не болит.
– Не дашься! А мы тебя не спросим. У нас средство есть. Все. Заклеивай. Везите его в палату. «…И неясно прохожим в этот день непогожий, отчего я веселый такой».
– Нет, нет. Никакого наркоза.
Мишкин вышел из операционной, в дверях остановился и стал картинно сбрасывать перчатки, не помыв их предварительно, как обычно:
– От наркоза милую. Жить будешь!
Приехал Филипп.
Мишкин. Навестить товарища надо, Филя?
– Что делать. Официальная обязанность товарища требует сочувствия и проявления сожалительных тенденций.
– Хорошо говоришь. Документ какой читал?
– А я, милый, и без документов в любом стиле говорить могу. А тебя, дурака, удивить и вовсе легко.
– Ну давай, давай, Филек, удивляй.
– Ну пойдем к брату во страданиях. Где он лежит то?
