Мишкин вышел опять. Больной сидел в конце коридора на корточках и курил.
– Николай Михайлович, можно вас на минуточку? Мне поговорить с вами надо. Выяснить кое-что.
Зашли в кабинет.
– Скажите, Николай Михайлович, вы сами-то считаете себя больным?
– Вот я вам скажу, Евгений Львович, что все у меня хорошо. Но вот есть я как следует не могу, конечно. А так я совсем здоров.
– Еще раз повторите мне, пожалуйста, когда вы все это почувствовали.
– Я и не помню точно, но месяца три-четыре, как стало мешать есть.
– И быстро эти ощущения у вас меняются?
– Как меняются?
– Вот появилось у вас ощущение препятствия при еде. Так?
– Ну?
– И вот так в одной поре или стало хуже, еще хуже глотать?
– Менялось, конечно. Сначала просто мешало есть. Потом твердое перестало проходить – я запивать стал, конечно. Запиваю. Я есть стал меньше и похудел.
– Есть стали меньше и поэтому похудели?
– Ну да! Поэтому. Но я не больной, конечно. Есть все равно хочется. Бывает, когда грипп – есть не хочется. Но как начинаю, да каждый глоток запивать надо… я и меньше ем, конечно.
– И вы все время работали, до последних дней?
– Я вот отработал, к примеру, сегодня, а потом пошел к вам. И остался в больнице.
Мишкин сжал руки между коленями: «Кто же мы в их глазах – спасители или фабрика инвалидов? Что он инвалидом был до больницы – не видно…»
– Дома-то сказали?
– Отсюда сыну на работу позвонил.
– А я не видел никого. Не приходят?
– Бывают. И сын бывает, и жена, конечно.
– И вы давно работаете здесь, на этом заводе?
– Да вроде бы с детства, и опять же недавно.
– Это как?
– Я до войны начал работать здесь. А потом в войну ушел – как все. Потом опять вернулся – работал здесь. А потом на целину уехал.
– Вы! На целину? Это молодежь все больше уезжала!
– А я с женой ругался тогда. Много не пил. Но гулял немного. Пришел как-то – она ругается, конечно. Я ж не маленький. Что такое! Пошел и подался с нашей молодежью. Три года. Вернулся вот. Работаю. Толстый был – приехал.
– А толстый почему? Пил там?
– Не очень. С получки пили. По праздникам. С получки всегда, конечно. Толстый был – похудел сейчас. Потом худеть стал.
– Давно худеете?
– Года два. Не меньше.
– А сейчас еще больше похудел?
– Не ем же. Мало.
– А на войне? Ранения были?
– Малость самую. В ногу вот – без кости. Живот еще – тоже не сильно, конечно.
– Сколько вам сейчас?
– Пятьдесят пять. Женина пенсия. Сейчас и пить не пью совсем. По праздникам с сыном. Как вот приехал – с получки не пьем. Работаю – это да.
– И вы всегда в этом районе жили?
– Родился тут – где вам корпус строят, дома наши стояли. Бараки такие, двухэтажные. Знаете?
– Ну да.
– Тут я родился. Рядом. А сейчас вот дом мой, девятиэтажный. Из окна виден. Видите? На седьмом этаже мы с женой. Квартира. Одна комната. Сын на пятом. У него двое. Дед я. Двое у него.
– А у вас один?
– Зачем! Дочь еще. Она у мужа, конечно, не здесь.
– А что-нибудь болит сейчас?
– Нет. Вот с едой только трудно, глотать. Сейчас жить ничего. И моя успокоилась. Раньше, бывало, соседи с ней заведутся, пойдет на кухню. Сейчас на пенсию вышла. Телевизор смотрит, конечно. Сейчас спокойно нам.
– К сыну вниз ходит?
– Это да. А сын говорит, плохо сейчас. Раньше, говорит, квартира общая когда была, веселее. Придешь с работы, к кому зайдешь, выпьешь вместе, поговоришь. Это правда. И телевизор смотришь вместе, в коллективе, конечно. А потом во двор выйдешь вместе. А теперь все сидят у себя, у телевизоров, – и не видишь никого. Летом лучше. Во дворе столы. Домино. А сыну все мало. Пройдет. У него свои растут.
– Николай Михайлович, надо вам операцию делать.
– Понимаю, понимаю, Евгений Львович. А что там у меня? Может, и само пройдет? Погодить?
– Нет. Надо. У вас и не проходит еда поэтому.
– А если запивать?
– Вы запиваете. Вам же хуже становится.
– Стало немного хуже. Но можно жить.
– У вас, Николай Михайлович, доброкачественная опухоль, как жировик, но в пищеводе. Она закрывает ход. Ее надо убрать.
– Жировик. Не рак, значит?
– Не рак. Но оперировать все равно надо. Закроет совсем.
– А не опасно?
– Опасно. Но если будет очень опасно, то мы удалять не будем, а сделаем в желудке дырочку, и придется вам есть через трубочку.
– Какая ж еда!
– Временно. А поправитесь, наберете сил, тогда сделаем все как надо. Надо, Николай Михайлович.
– А кто оперировать будет?
– Я буду.
– Ну ладно. А когда?
– На той неделе. Скажем еще. Пусть только ко мне ваши зайдут до операции.
– А жена, наверное, уж тут, ждет внизу, мы договорились, конечно.
– Вот сейчас пусть и зайдет тогда.
Мишкин остался в кабинете и стал рассматривать какую-то книгу. В дверь постучали.
– Войдите.
Жена полная. Трех надо сложить таких, как Николай Михайлович. Но он-то болен, он истощен. Он-то должен чувствовать полное отсутствие сил. Интересно, а до болезни какой он был. Раза в два, наверное, толще.
Мишкин объясняет жене.
– Да я и сама вижу, плохо. Тает мужик на глазах. Я ему говорила – пойди к врачу, может, рак, а он… Ну сейчас хоть не пьет. Сейчас хорошо все. Обязательно, товарищ доктор, операция? А то нам хорошо все сейчас. Сын рядом. А не умрет от операции, товарищ доктор?
