– Давай заведем котенка, – пробормотала она, не просыпаясь, и, не просыпаясь же, попыталась улыбнуться; на нежной щеке – нежный рубец, отпечаток мертвой свиной кожи, сшитой маленькими руками проворных тайцев, она все позабыла, мама говорила – заспала – а кем была мамина мама, а мама маминой мамы? Откуда я вообще взялся, такой
Только я.
Когда тело последний раз конвульсивно дернулось и затихло, в кабинет, пару секунд для приличия помешкав за дверью, мягко скользнул ангел-хранитель, все тот же коротконогий сутулый азиат, тридцать девять с лишним лет назад принявший на свет новорожденного Хрипунова. Кабинет был абсолютно пуст – только тяжелые книжные шкафы да тяжелый запах. И кокон на сияющем медовым лаком паркетном полу – пустая неподвижная оболочка с черным, дымящимся, изуродованным лицом.
Ангел машинально посмотрел в верхний левый угол – там, где под самым потолком, в нимбе никем не примеченной пыли и паутины, должна была беззвучно метаться ошарашенная, помутневшая от страха, полукруглая, стремительная душа, никого не было.
Никого.
Ангел, тихо хрустнув мелодичными шейными позвонками, огляделся.
Пусто.
Все правильно. Все так и должно быть.
Он подобрал с пола прохладную телефонную трубку, несколько раз щелкнул пластиковыми кнопками и, устало смежив вежды и привалившись слабо мерцающим затылком к стене, замер, ожидая соединения.
Наконец в трубке далеко, но отчетливо щелкнуло, и ангел, не открывая глаз, тихо доложил:
– Он умер.
– Кто? – не расслышали с той стороны.
– Он, – повторил ангел, и зрачки его, прямо сквозь полупрозрачные, рисовые, бледные веки полыхнули тусклым, багровым, нестерпимо концентрированным светом. – Он. Хирург.
И едва слышно прибавил:
– Бог.
