— Вот видите. — Мишкин покачал головой. — Уже год. Похудели?
— За этот год похудел немного. Килограммов на пять.
— Это много. Прилягте, пожалуйста. Здесь щупаю — не болит?
— Нет.
— Ух, какой плеск. Вы слышите, Сергей Федорович, как в желудке плещется?
— Ну, слышу.
— Это значит, что плохо у вас проходит пища. От голода умереть можно.
— Да я ем.
— Вы-то едите, а вот до тканей не доходит. Судорог не бывает? Руки, ноги по ночам не сводит?
— Вроде нет, Евгений Львович. А может?.. Нет. Пожалуй…
— А может начаться, Сергей Федорович. И по рентгену видно, что у вас плохо проходит. Через сутки — почти половина бария в желудке остается. Боитесь операции?
— Да не так чтобы очень боялся. Но я сейчас совсем ничего. И болей нет.
— Когда уже будет «не ничего» — будет совсем плохо. Пойдемте со мной.
Они вышли из кабинета и вошли в ближайшую палату. На стуле у окна сидел мужчина и читал.
— Петр Николаевич, простите, мы вас потревожим на минутку.
— Что вы, Евгений Львович, всегда готов, всегда, Евгений Львович.
— Вы сидите, сидите. Петр Николаевич, скажите, как у вас болезнь шла, что чувствовали, расскажите все Сергею Федоровичу. У него сомнения кое-какие.
— Да нет у меня сомнений, Евгений Львович.
— Пожалуйста, послушайте.
— А чего тут особенного рассказывать. Как у всех. Язва у меня была десять лет. Часто в больницах лежал. Больше чем на год не снимались обострения. Потом появилась рвота без обострения. Пришел сюда, и Евгений Львович уговорил на операцию. Сейчас прошло только двенадцать дней — уже совсем другое дело. Ем хорошо, отрыжки нет, рвоты нет…
— Спасибо, Петр Николаевич. Вы поговорите с Сергеем Федоровичем. Я сейчас пойду, а завтра мы с вами все решим окончательно. Хорошо?
Мишкин вышел в коридор, удовлетворенно улыбаясь. Почти наверняка больной будет оперироваться. А иначе ему нельзя.
— Ой, Евгений Львович, а я вас ищу. Марина Васильевна уехала, не дождалась вас, просила передать записку.
«Женечка. Не посетуй, выручай. Мне надо срочно ехать договариваться насчет лифтов. Нас примет начальник конторы. Не хотят пускать в поликлинике — лифтерши не обучены. А народный контроль говорит, что, если не пустим, на меня денежный начет за разбазаривание государственных средств. Я тебя очень прошу — сегодня собирают главных врачей в горздраве. Съезди за меня. Там большое будет сборище. Ты отметься и, если будет возможность, удирай. Заранее спасибо тебе. М. В.».
— Черт подери! На мою голову. «Заранее спасибо»! Когда ехать надо?
— Уже. Через пять минут. Машина поликлиническая ждет внизу.
— Черт возьми. Пойду переоденусь и буду внизу.
Он зашел в ординаторскую — поговорил. Потом в перевязочную — перевязал больную со свищом. Потом в кабинет — покурил с Игорем, потом стал переодеваться, но тут опять за ним прибежали:
— Евгений Львович, вы опаздываете, не успеете отметиться.
— Бегу, бегу. Отметиться-то я успею всегда, а вот удрать, если опоздаю, уже не смогу.
И не смог. Отметился и вынужден был остаться.
На совещании шла речь «об организации медицинского обслуживания в сложных условиях сегодняшних требований», да еще с учетом опасности появления различных инфекционных заболеваний.
Мишкин сидел и думал про что-то свое, пока его думы не прервал властный голос какой-то начальницы. Она, видно, занимала какой-то большой пост, потому что начала без преамбулы и обращения, а почти с окрика:
— Сейчас побеждает дисциплина! И если вы ее не создадите, придется создавать ее нам. А создавать ее придется. Единичные случаи появления опасных инфекций отмечены в некоторых городах и странах Европы.
Голос с места: «А где, не скажете?»
