– Ништяк! Я балдю! – шепнул Подлужному Бойцов. – У меня ажник червячок заегозился. И из-под спуда наружу запросился.
– Коля! – измеряв пошляка тяжёлым взором, каким оценивает утончённый рафинированный эстет вульгарного плебея-гедониста, укоризненно покачал головой Алексей.
В спальне Бухвостова участники осмотра натолкнулись и на иные признаки того, что Марина Алькевич являлась не только музой и вдохновением, но и частым отдохновением живописца: недокуренные сигареты в пепельнице со следами губной помады на мундштуках, женские плавочки и мужские трусы, а равно простыни в специфических пятнах. Наличествовали и некоторые иные предметы, стыдливо повествовавшие опытному глазу о том, какие сексуально-эротические смерчи проносились над сим прозаическим одром, сметая воображаемый балдахин…
И это – после впечатляющего образа на холсте. Впрочем, безобразие есть необходимый и обязательный фон красоты. Равно как, увы и ах! копание в грязном белье – тот будничный атрибут следопыта-законника, что порой позволяет людское бытие сделать чуточку чище.
Впрочем, действительно сногсшибательная вещичка ждала следователя на нижней полке тумбочки. Под спудом старых газет покоился дневник Бухвостова. Он представлял собой замызганную общую тетрадь в клеёнчатом переплёте.
Завершая обыск, Подлужный, вопреки своим художественным вкусам, изъял «общим чохом» картины и наброски, сигареты и простыни, окурки и тюбик губной помады, бутылки из-под алкоголя и стаканы, а также несколько фотографий хозяина квартиры и «зеркало его души» – записи.
Вернувшись в прокуратуру, Подлужный не только по долгу службы ознакомился с письменными откровениями художника.
Начальные пятьдесят-шестьдесят страниц, прибегая к гегельянско-ленинской терминологии, являлись унылым образчиком рефлексии запаршивевшего интеллигентика, скулившего о невостребованности его бессмертной души в той косной и душной юдоли печали, что именуется Советским Союзом. А равно поносившего «поганку-жену, променявшую его на любовницу» (именно так в тексте). Эту часть гадких излияний нытика детектив пролистал махом. Но далее за вязью букв проступило откровение, «клеившееся», как сказал бы Коля Бойцов, с задачами, вставшими во весь рост перед следствием.
«7 мая. Я не располагаю и одним шансом из миллиона на то, что эта Богиня, сошедшая с небес, хотя бы произнесённым с отвращением «Фу!» или с презрением «Фи!», вдруг обнаружит ничтожность моего существования, – черкал Бухвостов. – Куда нам! Она постоянно окружена блестящей золотой коммунистической молодёжью, угодливыми кавалерами на авто, стелющимися перед Нею на асфальт. Что Ей до непризнанного гения на шестом десятке лет, у коего паблисити и просперити – в прошлом? Непостижимо, но я даже не представляю, как мог прошляпить Её феноменальный восход над чахлым среднегорским ландшафтом! Что ж, беспробудные загулы с Жаном не могли не сказаться. Но… Но… Она есть – и дегтярная чернь моей планиды позади. Настала новая эра! Тьфу-тьфу!
11 мая. Пятый день не пью. Послал Жана и его выпивон на фаллос с забубённым наконечником. Перманентно мечтаю лишь о Ней. Был поглощён грёзами ваяния Её божественного облика. Поначалу терзания меня грызли, угнетали и ломали глубоко внутри. Сегодня, хуже прободной язвы, искания прорвались наружу. У меня всегда так: хожу вроде беременной бабы, мающейся от токсикоза, водянки и хотенчиков, а в итоге – рожаю образы со смертельной натугой, с блёвом, с кровью и дефекацией – вдрызг до потолка… Благодарю тебя, Господи! Проявились первые наброски. Эдак я умел творить в безвозвратной молодости. И пусть в те годы техника живописи, что там! – была не та, зато пихала неистощимая прорва энергии, напора, интродукции, уверенности в себе. Подобного прорыва вулканической мощи не ощущал в себе с той поры. И вот, попёрло!
14 мая. Медвяную Музу, мучительницу и душегубку мою Всевышний сподобился окрестить Мариной. Случайно услышал, что Её так назвал недоделанный очкастый олух царя небесного – её супруг. Утешаюсь тем, что Богиням издревле прислуживают клиторальные ничтожества. Плачу и скрежещу зубами от зависти и пьянею от благодати, что Марина есть. Хотя бы в моей душе. Звуки её имени льются на меня радужной музыкой с Поднебесья. Пою про себя: «Мари-и-и-ина!» – и хмелею, хмелею, хмелею…
20 мая. Столкнулся с моей Богиней на лестничной площадке. Она поднималась к себе, а я спускался. Марина обронила какой-то пакет. Поднял его и протянул Ей, отворачивая свою помятую харю со зловонными остатками годичного перегара. Она поблагодарила. В ответ невпопад ляпнул несусветное: «На здоровье!» Выбора нет: осталось утопиться в унитазе.
27 мая. В трезвянке 21 день. Углубился в творчество по шляпку гвоздя. Весь в мыле.
