«Аня, — молча взвыл Даниль, — ты же умная, мать твою, ты же хирург первой категории, ты же, честно, покруче меня будешь, как, как ты не поняла этого?!
Аннаэр шла рядом и улыбалась своим мыслям.
Он снова не знал, что сказать. Открыть ей глаза? Расписать, какая Ящер скотина? Но она же мастер своего дела, не может кармахирург А. В. Эрдманн не понимать, что к чему. Даниль всё больше склонялся к мысли, что всё это для Ани не тайна, и она уже обдумала, что делать дальше, или сам же Ящер подсказал выход… Эвтаназия и реинкарнация в клинике? Аннаэр со своими доходами вполне сможет оплатить матери новое рождение, а то и сама ещё успеет её выносить… а потом?
«Три, прописью, три штука», — вспомнил аспирант собственные слова.
Но можно ведь — сто жизней…
Всё равно выходила какая-то гадость. В конце концов Даниль встряхнулся и решил больше об этом не думать: шло бы оно лесом. Он и про Ящера никогда хорошо не думал, и Аннаэр всегда считал ненормальной.
Пусть разбираются между собой.
— Пора уже, — тепло сказала Аня, подняв голову. — Спасибо, Дань. Может, зайдёшь, чаю выпьешь? Я тебе хочу одну вещь показать.
У Даниля упала челюсть.
— Добрый вечер, мама.
— Анечка… ужинать будешь?
— Д-добрый вечер, Елена Максимовна…
— Мама, это Данила. Он тоже пишет диссертацию у Эрика Юрьевича. Мы сегодня занимались вместе. Ничего, что я его пригласила на чай?
— Что ты, что ты, милая, конечно, я очень рада… здравствуйте, Данила, очень приятно, вы знаете, Анечка так редко приглашает гостей, а тут так неожиданно, поздно так, простите, пожалуйста, у нас не прибрано…
«Анечка вообще никогда не приглашает гостей», — молча поправил Даниль Елену Максимовну, маленькую полную женщину с крашеными хной волосами. Она суетилась, беспокойно озиралась по углам и стыдливо смотрела в пол; тут её хозяйский взгляд примечал пыль, там что-то лежало не на своём месте, и, конечно, молодой человек должен был всё это немедля заметить и преисполниться негодования. Глупая, глупая дочка, всё никак не сообразит, что жениха не диссертацией заманивают, не престижной работой, а уютом в доме и женской лаской…
Это так ясно было написано на лице Елены Максимовны, что Данилю стало неловко; вдвойне неловко от того, что Аннаэр тоже понимала смысл гостеприимного щебета своей глупой, старой, любимой матери, и тихо злилась, зная, что теперь Даниль навеки записан в графу «женихи».
— Вы, Данила, поужинайте с нами.
— А… нет, спасибо, я ненадолго. Мне… мне тоже домой надо, — с идиотской улыбкой ответил Даниль.
— А-а, — Елена Максимовна удовлетворённо покивала и ушла на кухню.
Мрачная Девочка посмотрела ей вслед особенно мрачно. Даниль тоже посмотрел, лихорадочно пытаясь понять, в порядке ли тонкое тело Елены Максимовны, но мешала усталость, возможные травмы были слишком мелкими, да и квалификация у Сергиевского всё же была не та, чтобы диагностировать подобные вещи на глаз.
— Разувайся и пойдём, — хмуро сказала Данилю, застывшему на коврике у дверей, Аннаэр. — Я тебе хотела одну вещь показать.
Сергиевский повиновался, чувствуя себя актёром в театре абсурда. День выдался богатый. Даниль подозревал, что загадочная «вещь», которую ему намеревались показать, его добьёт, и надо будет чем-нибудь уврачевать нервы. «Пойду и напьюсь», — пообещал он себе и перевёл дух, ощутив пробуждение оптимизма.
Аннаэр никогда не звала гостей. Она с болезненным трепетом относилась к личному пространству и воспринимала свою квартиру или рабочий кабинет почти как части собственного тела. Даниль не надеялся, что его когда-либо подпустят так близко — и вот пожалуйста, на тебе. Аня не производила впечатления человека, способного на спонтанные решения.
— Сюда, — сказала она.
Даниль ожидал увидеть комнату, сплошь заклеенную постерами с мультяшками, но по этой части, как ни странно, было вполне терпимо. Большой перекидной календарь на стене, ещё несколько картинок и статуэтки на компьютерном столе.
Напротив компьютера, над диваном, висела огромная картина.
К мультфильмам она отношения не имела.
Это был рисунок карандашом по бумаге, изумительный по технике и по размеру — ватманский лист формата А1, сплошь заполненный мелкими деталями, тенями, рельефами. Академический реализм, так рисуют ремесленники на Арбате, но этот художник ремесленником не был, картина завораживала, не отпускала взгляда, и Даниль стоял как в музее, на миг напрочь позабыв о том, где находится.
— Я же сказала, — донёсся голос Аннаэр словно издалека. — Вот…
Портрет. Или это называлось сценкой? Девушка, изображённая на ватмане, не смотрела на зрителя, она танцевала, и танцевали её распущенные волосы, танцевало платье, танцевали окружающие её травы и ветви, рисунок излучал неслышную, глубокую, завораживающую музыку этого танца. Он жил — но вместе с тем был неподвижен. Слишком много было подробностей, слишком чётко выступали каждая складка и каждый лист, из-за этого изображение напоминало барельеф. Детальность сковывала движение.
