— Подруга твоя предприняла попытку суицида, — казенно вывернул Васильков, а я почувствовала, как у меня заломило в висках, а перед глазами полетели мушки:
— Что?!
— А вот что слышала. Не представляю, как такое вообще могло произойти.
— Она жива?!
— Господи, Деля, да ты что?! Конечно, жива! — воскликнул Васильков, поняв, что я вот-вот упаду в обморок. — Ну-ка… — он поднял мою голову за подбородок и вдруг резко ударил по щеке. — Прости, детка, так надо, — снова прижав меня лицом к халату, пробормотал Васильков. — Пришла в себя?
Я всхлипнула. Мне совершенно не было больно от пощечины — я очень испугалась за Оксанку.
— Где она? — прогнусила я в халат Василькову.
— В палате у себя, где ей быть-то? Я индивидуальный пост там оставил, Женька сидела всю ночь, сейчас сменилась.
— Пойдем к ней.
Васильков крепко взял меня за руку, но я уже справилась с собой:
— Не надо, дядя Слава, спасибо. Все нормально. Он только головой покачал:
— Ты вся в мать.
— Рассказывай, что случилось.
— Если хочешь мое мнение, то все это — демонстрация. Дверь в палату не закрыла, таблеток наглоталась — но в пузырьке осталась ровно половина, там, конечно, снотворное, но оно легкое, и Оксана, похоже, об этом знала. И приняла препарат она не ночью, а примерно за пятнадцать минут до вечернего сестринского обхода — то есть с расчетом на то, что Женька непременно ее найдет, когда будет по палатам ходить.
— Откуда у нее снотворное?
— Ну, это ты не у меня спрашивай. У нас такого, кстати, нет.
— Ты разговаривал с ней? Она хоть что-то сказала?
— Это после промывания желудка? — усмехнулся Васильков. — Не думаю, что в тот момент я казался ей хорошим собеседником.
Мы остановились у дверей палаты, где лежала Оксана, и я попросила:
— Давай я сама дальше? Спасибо за все.
— Ты только сразу с порога не ори, это бесполезно сейчас. Пусть немного в себя придет, потом поговоришь.
— Лучше психологу скажите, чтобы сюда пришел.
Васильков кивнул и пошел на пост, а я, набрав полную грудь воздуха и шумно выдохнув, взялась за дверную ручку.
Оксана лежала на спине, руки ее были фиксированы к раме кровати мягкими ремнями. Она спала, глаза ввалились, нос заострился, но дыхание было ровным. Медсестра Надя сидела на табуретке у окна и читала книгу. Увидев меня, она вскочила, но я прижала палец к губам и жестом попросила ее выйти. Надя кивнула, зажала книгу локтем и тихонько вышла из палаты.
Я присела рядом с кроватью на табуретку и задумалась. Что заставило мою подругу сделать это? Как она вообще додумалась наглотаться снотворных? В чем причина? Хотя тут мне, кажется, все было понятно — наверняка очередной неудачный роман. Если Васильков прав, то демонстрация эта не на нас была рассчитана, а на конкретного человека — именно ему Оксана потом будет предъявлять свою попытку самоубийства как вину, именно от него станет требовать заботы и обещаний быть вечно рядом, а не то… Господи, как меня тошнит от этого… Я очень люблю Оксану, но никогда не могу понять ее поведения, ее поступков. Наверное, мы с ней очень уж разные, чтобы я могла понять это. Иногда я называла ее в шутку «женщиной-жвачкой», объясняя это сравнение Оксаниной привычкой прилепляться к мужчине и потом еще долго тянуться за ним после расставания, пытаясь вернуть. Подруга обижалась, но всегда признавала, что я, пожалуй, права. Однако менять что-то в своем отношении к мужчинам она не собиралась, а я просто устала убеждать ее в необходимости таких изменений.
Заметив, что Оксана открыла глаза и увидела меня, я, не поворачиваясь, спросила:
— Ну, и кому посвящалась постановка?
— Ты его не знаешь… — прошелестела Оксана, облизывая губы.
— Но, чувствую, достойный человек, да? Ты в следующий раз весь пузырек пей, чтоб такого позора не было.
— Я хотела умереть… думала — усну, и все. Таблетки ведь — смерть легкая и не страшная…
— Угу, — кивнула я, еле сдерживаясь, чтобы не надавать ей пощечин. — Чего уж проще — лежишь вся в дерьме и моче, аромат королевский… Правда, красиво?
— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Оксана, подтвердив догадку Василькова о возможной инсценировке.
— Ну, дорогая, ты физиологию, конечно, не изучала, а зря, на досуге почитай учебник, чтобы больше не попасть в неловкую ситуацию. Видишь ли, после смерти все сфинктеры в человеческом теле имеют тенденцию расслабляться, а это значит, что кое-какой… эээ… биологический материал неизбежно оказывается снаружи. Так понятно? И красивая утонченная смерть от таблеток — уснула, и все, — сразу превращается в менее приятный вариант. Но тебе-то, конечно, уже все равно. А вот тот, кому ты все это хотела бы продемонстрировать, чтоб локти кусал, гад, так вот он тебя застанет в весьма неприглядном виде. И именно такой ты отпечатаешься в его памяти. Вот и вся история. Не бывает красивой смерти, подруга. А если ты еще раз попробуешь провернуть подобный фокус на территории моей клиники, я с тобой церемониться не стану и упеку в психиатрию, усвоила? Заручусь поддержкой твоей матери — и привет. Так и заруби на своем носу, дура!
Не в силах больше держать себя в руках, я вскочила и выбежала из палаты.
