Не знаю, с чего вдруг мне в каждом встречном начал мерещиться Глеб. Не Алексей, не кто-то еще — Глеб. Я поймала себя на том, что напрягаюсь всякий раз, когда вижу впереди мужскую фигуру. Хорошо, что Настя все-таки не столь наблюдательна, когда пребывает в расстроенных чувствах, иначе пришлось бы как-то объясняться. Но сегодня я уже дважды видела человека, очень похожего на Глеба, могла поспорить на что угодно. Нет, этого, конечно, быть не могло, я просто ошиблась — откуда тут взяться Глебу, когда вон даже Настя с трудом прорвалась, и то после звонка мне. Нет, в этом месте я в полной безопасности, потому что о посетителях сразу предупреждают. А ко мне никто, кроме Насти и Захара, приехать не может. Нервы разболтались у меня, вот что… Надо на ночь успокоительного попросить, а то не усну, а завтра операция.
Настя пробыла у меня до вечера, мы поужинали в кафетерии, еще погуляли, и я проводила ее до парковки.
— Я к тебе завтра приеду, — сказала она, садясь в машину, но я поспешно отказалась:
— Нет, завтра точно не надо, я после наркоза буду.
— Да, правда… но ты хоть позвони мне или напиши, как все прошло, ладно? Я же волноваться буду.
— А ты не волнуйся, тут и врачи хорошие, и уход соответствующий.
— Все равно напиши.
— Напишу, — я нагнулась и чмокнула подругу в щеку. — Все, поезжай, а то темнеет уже. Спасибо, что приехала, — искренне поблагодарила я, потому что мне на самом деле было очень важно то, что Настя откинула обиды и провела со мной почти весь день.
— Ну что ты…
Она вырулила с парковки, я постояла еще на выезде, ожидая, пока машина Насти минует шлагбаум, и только потом пошла в корпус.
Стало ощутимо прохладнее, я обхватила руками голые плечи и подумала, что сегодня мой последний вечер в таком обличье. Завтра мое лицо останется всего лишь в воспоминаниях да на фотографиях в альбоме, что хранится у мамы с бабулей. Не знаю, как я буду объяснять им то, что произойдет со мной… Ничего, придумаю что-то, времени у меня будет достаточно.
Успокоительное мне не помогло. Я полночи ворочалась с боку на бок до тех пор, пока не поняла — нет, не усну. Что хорошо помогает отвлечься от тревожных мыслей? Ну правильно — другие тревожные мысли, и поэтому я включила ноутбук, вынула из-под матраса папку и принялась за вторую часть статьи. Сейчас я уже не думала о том, что будет, когда статьи эти начнут выходить одна за другой, чем обернется все это для начальства разных рангов в моем родном городе — ну, неважно. Те, кому суждено сесть, сядут, а кому не суждено — умело вывернутся, тут не может быть двух мнений. Но я должна попытаться.
Пальцы уверенно бегали по клавишам, на экране возникали строчки текста, а в голове звучал голос Алексея: «Ты ведь понимаешь, на что идешь? Ты понимаешь, что после этого у тебя уже не будет дороги назад? Ты обдумала, что и как будешь делать дальше? Тебе никто не поможет, когда выяснится, чьих рук дело — эти статьи. На тебя объявят охоту, будут искать и непременно найдут. И что тогда?»
— А вот тогда и посмотрим, — вслух огрызнулась я, как будто отвечая Алексею.
Я и в самом деле плохо пока представляла, что буду делать после того, как выйду из клиники. Мы с Захаром договорились, что он отошлет первую статью не раньше, чем я буду хотя бы в относительной безопасности. Я надеялась, что за то время, пока буду приходить в себя после операций, успею придумать, куда уехать и где затеряться. В идеале, конечно, вообще пересечь границу и рвануть в Европу, но на первое время годилась и Прибалтика. Визы, к счастью, у меня были. Правда, паспорт придется обновить, и это проблема, но не самая глобальная. Деньги у меня были — Алексей примерно за полгода до гибели перевел мне ощутимую сумму, со смехом сказав, что бюджет должен быть у женщины. Я тогда не поняла его, не услышала горькой иронии, даже не догадалась о том, какое решение он принял. Если бы я чуть внимательнее присматривалась к нему, прислушивалась к интонациям… Нет, даже в этом случае я ничем не смогла бы ему помешать. Алексей отлично понимал, что его упрячут в тюрьму по сфабрикованным обвинениям, а там… И он решил не доставлять кому-то удовольствия, ушел сам.
Я вытерла покатившиеся по щекам слезы и снова уткнулась в экран. Нет, ребята, не получится у вас чистенькими выйти. А главное — каждую строку я могу подтвердить документами, каждое слово. Это единственное, что я могу сделать в память об Алексее.
Утром я чувствовала себя необычно бодрой, словно не провела бессонную ночь за работой. Когда в палату вошла Драгун с папкой в руках, я спросила:
— Аделина Эдуардовна, я могу к вам с личной просьбой обратиться?
— Можете, — не удивившись, сказала она.
— Вы не могли бы на то время, пока я буду в операционной и потом, сразу после, забрать в свой кабинет мой ноутбук и кое-какие бумаги? У вас ведь есть сейф?
— Есть. Но я не понимаю…
— Это очень важно. Там материалы к статье, мне бы не хотелось, чтобы кто-то их видел, понимаете?
Драгун как-то странно на меня посмотрела, и я испугалась, что откажет, но она кивнула:
