Они стояли кучкой, все вместе: Глеб Никоненко, Мария Ромеро и Федор Алексеев. Глеб – мрачный, тяжеловесный, с красным замерзшим лицом, без головного убора; прячущая нос в воротник белой шубки Мария держала его под руку; Федор рассматривал синеватое лицо женщины в гробу и думал, что она, вероятно, изменилась после смерти. Он никогда раньше ее не видел, возможно, когда-то на сцене, но не запомнил. На голове Полины был венок из белых мелких цветков, в сложенных руках торчала погасшая желтая свеча.
К ним подошел Виталий Вербицкий. Обнял Глеба, похлопал по спине Федора, расцеловал Марию. За ним потянулось актерское братство – было видно, что в театре Глеба любят. Пожатия рук, сдержанные объятия, негромкие слова сочувствия. Все с любопытством пялились на Марию, дамы шушукались.
Надрывные звуки траурного марша таяли в воздухе. В роще неподалеку каркали потревоженные вороны. Горько пахла мокрая земля. Снова повалил снег, и прощальная церемония слегка скомкалась. Успел выступить один лишь Вербицкий. Он сказал, что сегодня, в этот пасмурный черный день они провожают члена их актерского цеха, замечательного человека и прекрасную актрису Полину Шелест, нашу Поль… «Земля тебе пухом, девочка, мы тебя не забудем!» – сказал режиссер, и женщины прослезились.
Все в молчании смотрели на двух здоровенных мужиков, бросавших землю пополам со снегом в открытую яму. Женщины бросили туда по белому цветку: кто розу, кто гвоздику, кто лилию. Тишина нарушалась лишь стуком падающих комков земли…
…А снег все валил. Расходились поспешно; у могильного холмика, покрытого снегом, остались трое: Глеб, Мария и Федор. Потом Мария тронула Федора за руку и кивнула: пошли, мол. Глеб остался один…
К разочарованию капитана Астахова, ничего подозрительного на кладбище и потом на поминках в «Белой сове» Федор не заметил. Никого, напоминавшего тайного поклонника Поль, на кладбище не было, тем более в ресторане. Или Федор его попросту не заметил…
Очередное письмо с угрозами пришло на следующий день. А на следующий после следующего еще одно, и еще. Тот же текст, единственная разница – письма стали приходить по почте. Потенциальный убийца уже не рисковал бросать их в почтовый ящик самолично. Денис Котляр почти не выходил из дома; Глеб Никоненко, не вскрывая, через дежурного передавал письма капитану Астахову. Это переставало быть забавным. Самое неприятное – текст не менялся, что, как объяснил Федор, говорило о зацикленности
Взволнованный Петр Зосимов, Жабик, показал, что, да, было дело, «вел» психа до частного сектора Кавказ, что у реки, до улицы, что выходит прямо на речной порт. Зачем? Ну… Тут он замялся и не сразу признался, что
Кстати, никаких кавказцев там не проживает, и бог весть почему поселок называется Кавказ. Они собирались, но потом все как-то само собой рассосалось. Какой из себя? Крупный, ходит вразвалку, сутулится, здоровая голова… в смысле большая. Ляля Бо сказала, наоборот, небольшой из себя… Да у нее память, как у золотой рыбки, фыркнул Жабик. Она себя не помнит! Особенно после шампуня… в смысле шампанского. Запах? Туалетная вода, причем из хороших. Вряд ли живет там, скорее уж, снимал или останавливался у родственников. Или вообще шел в гости, или гулял по набережной. В дубленке и вязаной шапочке. Дубленка дорогая, шикарный шарф. Дело тоже было зимой, видимо, он в это время активизируется. Лет пять назад. Точно, пять! Потому что Поль в скором времени ушла, чего-то они с Виталей не поделили, он у нас ходок, а она… «Ладно, не мое это дело!» – одернул себя Жабик. Какой голос? Да он молчал, только зубы скалил, развернулся и пошел на меня как бизон, я даже подумал, если псих, то может укусить. Резинку жевал мятную, так и шибануло. Ну я и рванул! Нос, помню, большой. Узнал бы при встрече? Жабик задумался; с сомнением покачал головой:
