– Я мог бы приказать своим людям разобрать лачуги и использовать древесину, чтобы построить осадные башни. Но боюсь, эта работа отнимет у воинов последние силы и они слишком ослабеют, чтобы забраться на башни и сражаться. Я уже обдумывал и другие возможности. – Он показал на исписанные листы пергамента на столе. – Например, сделать подкоп под стену с западной стороны, там, где она возвышается прямо над обрывом. Но это обрыв – нет никаких выступов, опоры для ног, нет никакой возможности защитить тех, кто станет копать, и, разумеется, сарматы уже приготовили чаны с кипятком, маслом, смолой и прочим, чтобы помешать любой попытке подкопа.
– Кстати, о выступах, – сказал я. – Я заметил, что ворота во внутренний город установлены в очень глубокой нише в стене. И по какой-то причине там нет решетки или еще какого-нибудь заграждения, которое помешало бы осаждающим подобраться прямо к воротам. Несколько воинов смогли бы поместиться под аркой, а там сарматы не смогут достать их ни маслом, ни стрелами.
– И что тогда? Они снесут ворота плечами? – Лицо Теодориха исказила гримаса. – Ты должен был также заметить, какие прочные эти ворота. Если бы можно было их проломить, я бы уже давно попытался это сделать. Это тебе не только что срубленные и еще не высохшие стволы деревьев. Ворота настолько старые, что уже превратились в камень, и на то, чтобы их поджечь, уйдет полжизни. А чтобы сломать их, потребуется стенобитное орудие с железным наконечником, укрепленное железом и цепями, – мой обоз привезет такое. Но когда?
Тут в комнату вошла девушка и поставила на стол две дымящиеся чаши. Теодорих с благодарностью посмотрел на хозяйскую дочку – снова заставив ее покраснеть – и сделал мне знак занять скамью напротив. Он тут же с жадностью принялся есть из своей чаши, а я сначала изучил свою, чтобы увидеть, что же нам предложили. Это оказалась клейкая кашица из овса, сваренная на воде, – даже не посоленная, как я обнаружил, когда попробовал ее. Я очень пожалел, что не сумел привезти сюда остатки добрых виндобонских продуктов, которые Амалрик предусмотрительно погрузил в лодку к Оппасу.
– Нечего нос воротить, – сказал Теодорих, причмокивая. – Простые воины и вовсе получают только отруби.
Поэтому я зачерпнул ложкой полужидкую массу, внушая себе, что следует благодарить судьбу за то, что у меня вообще есть чем подкрепиться в подобных обстоятельствах. Внезапно клейкая кашица навела меня на одну очень интересную мысль. Однако я решил ничего не говорить Теодориху, пока не обдумаю все как следует.
Хотя я все-таки сказал ему:
– Мне бы хотелось помочь тебе, чем смогу. В осаде, патрулировании – где прикажешь.
– Полагаю, что ты уже оказал нам кое-какую помощь, – ответил Теодорих, вытирая рот и ухмыляясь. – По крайней мере, половина из воинов turma, которые видели, как ты стреляешь на скаку, теперь лихорадочно делают себе веревочные петли для ног. Похоже, они считают это твое изобретение замечательным.
Я скромно сказал:
– Акх, я придумал это, вспомнив и усовершенствовав свою детскую игрушку. Твоим людям потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть и попрактиковаться в стрельбе из лука, приноровиться к разному шагу коня. Я могу всему их научить, если прикажешь.
– Vái, Торн, я не могу приказывать тебе. До тех пор, пока ты не станешь одним из нас, одним из моих подданных, одним из воинов.
Я скривился:
– Думаю, одно только то, что я разделил твою ужасную трапезу из помоев, уже дает мне это право.
– Нет, ты должен принести aiths.
– Aiths?
– Поклясться в верности своим родичам остроготам и стать моим вассалом в присутствии важного свидетеля.
– Отлично. Зови своего старшего офицера, или кто там требуется.
– Думаю, будет вполне достаточно этой девицы. Ну-ка, милая, иди сюда и встань рядом с нами. Постарайся принять важный вид и не красней.
При этих словах дочь хозяина, разумеется, снова залилась румянцем.
Я спросил:
– Что надо говорить?
– Нет никакой установленной клятвы. Говори своими словами.
Итак, я вытянул правую руку в салюте и произнес насколько мог торжественно:
– Я, Торн, свободный человек, не принадлежащий ни к какому племени, объявляю, что с этого дня являюсь остроготом и подданным моего короля Теодориха Амала, которому обещаю служить верой и правдой до самой смерти. Хм… это подойдет?
– Превосходно, – сказал Теодорих и отсалютовал мне в ответ. – Эй, девушка, а ну-ка засвидетельствуй.
Она робко прошептала:
– Чему я являюсь свидетельницей. – И тут же покраснела, почти сравнявшись цветом лица с красным фалернским вином.
Теодорих хлопнул меня по правой ладони, я хлопнул в ответ его, и король тепло произнес:
– Добро пожаловать, родственник, друг, воин, добрый и честный человек!
– Thags izvis, от всего сердца. Чувствую, что наконец обрел свой народ. Но разве больше не требуется никаких церемоний?
– Ну, я могу попросить нашего священника окрестить тебя как арианина, но это не обязательно.
– Тогда, с твоего позволения, могу я уйти? Faber armorum велел мне сегодня вечером вернуться к нему в мастерскую, чтобы подогнать шлем.
